— О! Соболь! Давно-с не видел такого, — залюбовался приказчик одним из соболей. — Хорош, очень хорош, — хвалил он, будто позабыв о законе торговцев: при охотнике не расхваливать его пушнину. Приказчик высоко оценил соболя.
— Соболь вытянул, — говорили охотники, глядя, как Пиапон с зятем и Богданом выносили мешки муки, крупы. Пиапон купил пороху, дроби. Две нарты, на которых они приехали, были нагружены. Когда они прикрепляли ремнями мешки к нарте, к лавке подошла большая упряжка болонского торговца У. Он поздоровался и скорым шагом вошел в лавку. Вскоре оттуда вышел Калпе.
— Приказчик пошел с У водку пить, — сказал он.
К Малмыжу подъезжала упряжка, сильные собаки неслись издалека, шерсть на них заиндевела, глаза заросли инеем, но собаки бежали, не чуя под собой ног. Это был Американ и его спутник Гайчи.
— Бачигоапу, Пиапон! — поздоровался Американ весело. — Э-э, друг, ты совсем разбогател. Помнится мне, ты говорил, будто бы запрещается богатеть.
— Не смейся, Американ, — ответил Пиапон. — Когда ворона сидит на высоком дереве, ей кажется, что она выше всех других.
— Умом с тобой не состязаюсь, богатством — могу.
— Это богатство, Американ, до наступления лета в землю превратится, а твое золото может вдруг оборотиться…
— А ты мое золото не считай. Теперь другие времена настали. Не боишься?
— А чего мне бояться?
— Ты ведь много нехороших слов говорил про белых.
— А что теперь они скажут?
— Об этом я не подумал. Может, ты скажешь, что они скажут?
— Сейчас мне некогда, я по делу приехал. — И Американ скрылся за дверью.
— Как вороны на падаль слетаются, — сказал Калпе. — Что они хотят? Всю муку и крупу хотят закупить, что ли?
Богдан вспомнил приказчика, горящие глаза его, трясущиеся пальцы, когда он вертел перед носом соболя, и подумал: «Если торговец У предложит ему соболей, то он отдаст ему всю муку и крупу».
Пиапон отвязал упряжку, собаки оглядывались на него, ждали приказа, вожак уверенно выводил упряжку на дорогу в Нярги, но, услышав неожиданное «Кай!», недоуменно оглянулся на хозяина и повернул в обратную сторону, к дому Колычевых. Вторая упряжка последовала за упряжкой Пиапона.
Еще подъезжая к дому Митрофана, Пиапон заметил его красивую кошевку, на которой он гонял почту, и радостно подумал, что наконец-то после длительной разлуки встретится с другом, поговорит по душам. Он привязывал упряжку к колу, когда Митрофан появился на крыльце.
— Эй, что за обоз? — спросил он.
— Это нанайский торговец Заксор Пиапон приехал, — ответил ему в тон Пиапон. — Самый богатый на Амуре.
— Ай да Пиапон, ты на самом деле богач!
Друзья обнялись, похлопали друг друга по спине.
— Постарел ты, Митропан, совсем постарел, борода стала гуще, — говорил Пиапон, оглядывая друга.
— А ты помолодел, совсем молодой, — отвечал Митрофан.
— Тайга всегда молодит человека. Когда ты ходил на охоту, ты был совсем молодой, и борода не была такая густая.
Друзья расхохотались.
Подошли Богдан с зятем Пиапона, поздоровались с Митрофаном.
— Мужик уже, — похлопал Митрофан Богдана по плечу. — Скоро на свадьбу позовешь? Что-то ты задерживаешься, друг.
Богдан смущенно улыбнулся.
— Невесты нет? Хочешь, я тебе малмыжскую девчонку подыщу.
— Правильно, — подхватил друга Пиапон. — Сакачи-Алянский Валчан женат на русской, она все нанайские обычаи знает, по-нанайски говорит лучше, чем я.
— Есть у меня на примете златовласая, красивая, — продолжал Митрофан. — Хорошая будет жена. А дети какие будут?
— Нанай или русские?
— Нет, должны быть серединка на половинку.
Митрофан засмеялся, Пиапон не очень понял, что такое «серединка на половинку», но тоже засмеялся.
Богдан стоял красный от смущения и молчал.
— Достань из своей нарты белый мешочек крупы, — тихо сказал Пиапон зятю, и сам стал развязывать ремни своей нарты. Вытащил пудовый мешок муки, взял его под мышку и направился к крыльцу.
— Зачем муку тащишь? — спросил Митрофан.
— Надя печет вкусные булочки, — ответил Пиапон. — Я самый богатый нанай, — сказал Пиапон, переступая порог. — У меня мука много, крупа много. На, Надя, тебе мука.
— И правда, ты богатый, Пиапон, — говорила Надежда. — Две нарты добра купил. Теперь-то это деньгами не купишь, Санькин приказчик только на пушнину продает.
Пиапон заметил, что Надежда осунулась, и морщинки на лице стали глубже.
А Надежда тем временем хлопотала возле печи, Митрофан полез в погреб за солониной.
— Пиапон, может, тебе хлебы испечь? — спрашивала Надежда.