— Тах! Тах! — прикрикнул он на собак, и те вихрем помчали тяжелую нарту. Они спешили домой, дома их ждал корм.
Пиапон смотрел на бегущие назад торосы, на маленькое желтое солнце, проглядывавшее из-за туч, и думал о Митрофане и Надежде, об Иване, который позабыл родителей и не сообщает, где находится. Пиапон послезавтра встретит друзей, достанет водки, поймает рыбы — все будет, как надо. Как только прибыли домой, Пиапон сказал жене:
— К нам Надю едет посмотреть, как женщины прибирают дом, как они живут по-новому.
Дярикта замахала руками, будто птица с переломанными крыльями, заохала, она вспомнила прошлый приезд Надежды и как тогда стыдилась, подавая ей уху из осетра и боду. Правда, она могла сделать пельмени, но тогда не было времени на приготовление. Хорошо, она сегодня же начнет делать пельмени.
Хэсиктэкэ с Мирой вдруг заметили, что мокрые унты мужчин оставляют следы на полу, потребовали, чтобы они сейчас же разулись у порога и в одних ватных чулках ходили по полу. Сестры тут же решили завтра с утра приняться за уборку дома.
Митрофан приехал, как обещал, до полудня. Пиапон услышал звон колокольчиков почтовой кошевки и вышел на улицу. К дому подъезжала знакомая кошевка, в ней сидели трое.
«Кто же третий?» — подумал Пиапон.
Лошадь остановилась перед Пиапоном. Из кошевки выскочил высокий, широкий в плечах мужчина, подбежал к Пиапону и обнял.
— Дядя Пиапон, здравствуй! — прогудел он басом в ухо.
— Иван?! — обрадовался Пиапон.
Из большого дома прибежали Калпе, Богдан. Иван обнялся с Калпе, оглядел Богдана с ног до головы и сказал:
— Вот этого парня что-то не помню. Это сын Дяпы?
— Отгадай, — сказал Митрофан. — Ты его хорошо знаешь, ты с ним баловался, когда приезжал сюда.
— Да это Богдан! — засмеялся Иван и обнял юношу.
— Когда ты приехал, Иван? — спрашивал Пиапон, но Иван не слышал его, хлопал Богдана по плечу.
— Позавчера пришел, пешком, — ответил Митрофан за сына. — Зашел, встал в дверях и улыбается. Мать бросилась к нему, заплакала. Женщина, что скажешь.
Надежда стояла между мужем и Пиапоном и посветлевшими от радости глазами смотрела на сына.
Наконец Митрофан вытащил корзину, обернутую вышитым полотенцем, передал Надежде, а сам стал распрягать лошадь. Ему бросились помогать Калпе с Богданом, им хотелось показать Митрофану, что они тоже умеют и запрягать, и распрягать лошадь.
— Торо! Торо! — кричал Калпе, пытаясь удержать ее.
Митрофан с Иваном расхохотались.
— Так только на собак кричат, — сквозь смех проговорил Митрофан.
Пиапон пригласил гостей в дом, а сам пошел в амбар. Вернулся он с огромным осетром.
— Вот это красавец! Сколько лет я не видел такого, — вскочил Иван, увидев осетра.
— Под осетра треба водка, — сказал Митрофан и начал разматывать обернутое вокруг корзины полотенце. Калпе взял топор и приступил к разделке осетра. Вскоре тала была готова, и мужчины для начала хлопнули по стопке водки.
— Теперь, Иван, рассказывай, где был, что видел, — попросил Пиапон.
— Эй, мужики, чево забыли малого? — спросила Надежда. — Митроша, ты распочал корзину, почему малому не подашь гостинец?
Маленький Иванка, увидев столько незнакомых людей, спрятался в дальнем углу и следил оттуда за взрослыми.
Митрофан достал шанежки и позвал малыша, но Иванка полез прятаться под кровать. Все весело засмеялись, а Пиапону пришлось угощать младшего внука под кроватью. Сын Хэсиктэкэ, хоть был старше Иванки, тоже отсиживался в углу.
— Воевал я с германцами или не воевал — сам не понимаю, — начал рассказывать Иван, когда Пиапон вернулся к столу. — Когда я попал на фронт, там началось братание, это, значит, солдаты выходили из окопов, втыкали винтовки штыками в землю и шли друг к другу, обнимались, курили, менялись на память всякими вещичками. Никто не хотел воевать, люди устали воевать, убивать друг друга. Мы, русские, не знаем их языка, а они нашего, а говорим и вроде бы все понимаем.
Потом революция случилась, Октябрьская. У нас среды солдат оказалось много большевиков. Они и раньше говорили, будто после революции война закончится, пока, мол, у власти находятся Керенский и другие всякие министры, нам не видать мира, как своих ушей. Солдаты говорят, мы за тех, кто за мир. А те, кто из крестьян, те услышали, будто большевики им землю дадут, и говорят, мы за тех, кто нам землю даст. И правда, случилась Октябрьская революция, и тут же декреты Ленина вышли — войне конец, власть рабочим и крестьянам, землю крестьянам. Что тут было! Рассказать трудно.