— Это понятно, народ весь поднялся, — поддержал сына Митрофан.
— Народ обрадовался, как не радоваться, своя власть, бедняцкая власть пришла, — продолжал Иван. — Многие солдаты собрались домой, но большевики говорят, мол, буржуи и помещики за здорово живешь не отдадут свои фабрики и заводы, не уступят землю, воевать будут. Мы, здешние, амурские, тоже собрались домой, ехали на паровике, только они по железным рельсам ездят, пыхтят, волокут много вагонов. Интересная штука, быстро бегает, ежели дрова и уголь в достатке. А железные рельсы, посчитай, через всю Расею тянутся, Москва, Питер и другие города, будто узлами, связаны этими рельсами. Они тянутся через всю Сибирь к нам в Хабаровск. Сколько железа потребовалось, жуть! Возвратились мы в Хабаровск, здесь тоже Советская власть. Ну, думаем — теперь по домам! Ушли по домам, да только не мы. С нами были казаки, те разбрелись по домам. Вскоре у них заявились атаманы Калмыков, Орлов, Семенов, Гамов. Взбунтовали атаманы против Советской власти.
Иван скрутил новую самокрутку и закурил.
В доме Пиапона собрались соседи, пришли Улуска, Дяпа, Полокто, явился Холгитон. Старый Холгитон приободрился, он всегда чувствовал себя лучше зимой. Осенью нынче он промышлял белок на Гили, ставил самострелы на выдр, колонков.
— Ты в богатых стрелял? — спросил он Ивана.
— Стрелял, — ответил Иван. — Никто не сможет стерпеть, камни и те не выдержат, глядючи на их зверства. Всюду люди берутся за ружья и уходят в тайгу к партизанам.
— Кто это такие? — спросил Пиапон, услышав незнакомое слово.
— Это те же красные, рабочие и крестьяне, которые живут в тайте и в тех селах, где нет белых, нападают на белых, когда они не ожидают нападения, уничтожают и опять в тайгу. Так и воюют.
— А тайгу они знают? — спросил Холгитон.
— Знают, среди них много охотников.
— Это хорошо, — сказал Пиапон.
— Ты думаешь, — обратился Полокто по-нанайски, — партизаны могут победить?
Выслушав перевод отца, Иван ответил:
— Обязательно победят! Когда я шел по Амуру и ночевал в русских селах, я слышал, всюду народ недоволен, не может народ больше терпеть зверства. Под Хабаровском села горят, белые убивают людей и бросают в прорубь. Осенью, когда лед еще не встал, я видел, как калмыковцы с моста бросали в Амур убитых. Кровь стынет в жилах, когда видишь это. Они никого не жалеют, убивают женщин, стариков, детей. Рассказывают, они маленьких ребятишек бросают в горящие дома.
Богдан, переводивший на нанайский язык рассказ Ивана, замолчал, у него вдруг охрип голос, тугой комок подкатился к горлу. Улуска с Дяпой, не понимавшие русского языка, ждали продолжения рассказа. Полокто внимательно слушал Ивана, он без перевода понимал рассказчика.
«Как можно убивать детей? — думал Пиапон. — В тайге, когда лосенок с матерью, не стреляешь в лосиху, а тут детей в огонь бросают! Разве человек может так делать? Это уже не человек, это бешеная собака, потерявшая разум».
Пиапон взглянул на внуков, которые сидели в дальнем углу и, причмокивая, ели мягкие шанежки.
Женщины возле печи притихли, слушая перевод Богдана.
— Изверги они, — говорила вполголоса Надежда. — Малых-то детишек за что губят? Силов нет это слушать, слезы закипают.
Хэсиктэкэ накрошила талу из осетра и подала на стол. Притихшие мужчины разлили водку и молча выпили. Пиапон прежде всегда пьянел с трех стопок, но теперь водка, казалось, потеряла прежнее могущество.
Дярикта ставила на стол пельмени.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Когда дырявились котлы, кастрюли, ведра, ломались ружья, няргинцы раньше обращались к малмыжским мастерам. Теперь в Нярги был свой мастер, работник Холгитона Годо, он мог отремонтировать все, что сделано из железа и меди. Но Пиапон не обратился на этот раз к нему, потому что боялся, думал, заинтересуется Годо устройством швейной машины, разберет ее, да не сможет собрать. Швейная машина — это не дырявый котел, даже не сломанное ружье, к ней нужен особый подход, в ней может разобраться только русский мастер, потому что эта машина русская.
Машинка Дярикты сломалась в мае, и Пиапон не мог ее сразу отвезти в Малмыж к Митрофану, на то было много причин: ледоход, весенняя путина, охота на уток. Только в середине июня Пиапон поехал в Малмыж.
Пиапон не застал Митрофана дома и удивился, где же его друг может пропадать в эту пору: сено косить — трава еще низкая, рыбу ловить — только нерест закончился, охотиться — звери все худые, да с малыми детьми — не время охоты.
— Где он? — спросил Пиапон у хозяйки.
Надежда, повеселевшая, помолодевшая было после возвращения сына, теперь опять будто состарилась за весну.