— Переговоры между воюющими сторонами ведутся на заранее обусловленных местах, условиях, — говорил пожилой капитан. — А тут…
— Как вы не побоялись прийти к нам один? — спросил молодой поручик. — Мы могли вас просто расстрелять.
— И вы тогда не избежите суровой кары.
— Допустим, у нас один исход, мы хотим перед смертью своей вас расстрелять…
— Это пустой разговор, поручик, — прервал его штабс-капитан.
— Командующий бросает армию, один является в стан противника, что за война такая, — бормотал пожилой капитан.
— Какая бы ни была она, но на этой войне, как на всякой другой, тоже убивают, — сказал его сосед поручик с рыжими усами.
— Я о правилах говорю, о законах…
— Закон один. Убивать.
Тряпицын попросил чаю и, воспользовавшись минутной тишиной, заявил:
— Мы контролируем все дороги ниже Богородска, без нашего разрешения не проезжают ни одна кошевка почтовая, ни крестьянские сани, ни охотничьи нарты. Я привез вам ваши письма.
Тряпицын вывалил из сумки на стол кучу писем. Офицеры тут же сгрудились вокруг писем и торопливо, нервными пальцами начали перебирать их.
— Господа, мне два письма!
— А мне одно, от брата.
Офицеры отбросили всякую условность, они будто забыли, что тут же за столом сидит представитель противной стороны, они кричали, вырывали письма из рук друг друга, приплясывали.
Полковник Виц хмуро наблюдал за ними, но не стал призывать к порядку. Наконец офицеры отошли от стола, приткнулись кто где мог и начали читать письма.
— Отнесите солдатские письма, — приказал полковник ординарцу.
«Гранаты попадают в цель», — подумал Тряпицын, выпил чашку чая и поднялся из-за стола. Полковник взглянул на него и, не говоря ни слова, сам подал ему маузер. Тряпицын пошел к двери, его опередил молодой поручик, подал полушубок, шапку.
— До скорой встречи, — сказал Тряпицын и вышел из избы.
Об этой встрече командующего партизанской армией Якова Тряпицына с полковником Вице рассказывал партизанам каждый перебежчик и каждый добавлял от себя. История эта обрастала всякими неожиданными и невероятными подробностями. Рассказав об этой встрече, солдаты вытаскивали письма родственников и показывали партизанским командирам. В этих письмах родственники сообщали, что такой-то и такой-то вернулся домой, он добровольно сдался красным, и те его не расстреляли, отпустили домой; а такой-то и такой добровольно перешел на сторону партизан, жив, здоров.
Глотов, которому показал письма один из перебежчиков, с недоверием вертел лист тетрадной бумаги и не верил, что оно могло попасть солдату. Но на конверте красовались почтовые штемпеля, лучшее доказательство надежности рассказа солдата.
— Дела белых плохи, — сказал Павел Григорьевич Богдану. — Если такие письма проникают в гущу солдат, то они действуют на их умы почище всякой отрады. Эти письма отрезвляют солдат, они лучшие агитаторы за нашу правду. Сегодня, завтра белые сдадутся.
Павел Григорьевич не ошибся. На следующий день в Мариинске внезапно поднялась перестрелка и вскоре так же внезапно прекратилась. Как потом выяснилось, это казаки поднялись против атамана и его подручных и перестреляли их.
Партизаны с двух сторон одновременно вошли в Мариинск, захватили штаб, но полковника уже не было в штабе, он с офицерами и небольшим отрядом солдат бежал на Татарское побережье через озеро Кизи. По всем предположениям полковник бежал в Де-Кастри.
— Эх, Мизин, Мизин, перекрыть надо было эту дорогу, — сказал Тряпицын при встрече с Даниилом Мизиным.
— Мы перекрыли оба русла Амура, — ответил Мизин. — Об озере Кизи не подумали, да и людей не хватало. Простор-то какой.
— Простор, простор, а полковник Виц ускользнул от нас.
— Куда ему бежать, — сказал Глотов, присутствовавший при разговоре. — Всюду глубокий снег, а они на лошадях, да две-три нарты всего.
— Все это правильно, — недовольно перебил Тряпицын. — Но полковника надо догнать и уничтожить отряд, мы не должны за собой оставлять тлеющие угольки. Послать за полковником лыжный отряд.
Даниил Мизин взглянул на Глотова.
— Пожалуй, отряду товарища Глотова поручим, — сказал Мизин.
— Согласен. Задание такое: догнать и уничтожить отряд полковника Вица, — голос Тряпицына прозвучал высоко и требовательно.
— Есть, товарищ Тряпицын! — ответил Глотов и вышел из штаба.
В дверях он столкнулся с человеком в волчьей дохе и меховой. Человек стремительно прошел в штаб. Павел Григорьевич встретился на улице с Богданом и Кирбой. Молодые партизаны оживленно разговаривали, но при приближении Глотова замолчали.