Какие мысли только не появятся у человека, когда ему нечего делать, когда он лежит на снегу, на морозе и начинает замерзать!
Вдруг загрохотал засов в дверях, звякнули щеколды, и в открытую дверь вышли двое. Они постояли на крыльце и скрылись в темени. За ними вышли еще двое, и изнутри дом заперли на засов, щеколды и крючки.
— Не стрелять, — передал команду Глотов.
Пиапон ясно слышал скрип дверей конюшни, ржание лошадей, топот копыт и ворчание возниц. Он еще больше изумился, откуда у белых столько лошадей.
— Пропустить возчиков, — передали разведчики новую команду командира.
Четверо возниц на трех санях выехали из маяка и направились в сторону Круглого. Отряд Глотова, не выдавая себя, последовал за ними. Километрах в пяти от маяка они нагнали сани. Возницы бросились врассыпную в тайгу, но лыжники тут же переловили их. Пиапон погнался за самым резвым из четверых, нагнал и тут только заметил в руках его винтовку. Он ударил его лыжной палкой по голове, как бил на охоте косуль. Белогвардеец зарылся в глубокий пушистый снег.
Пленных повезли в Круглое, где уже расположились партизаны.
Глотов остановился в доме, где находился телефон. Отогревшись, попив чаю, он позвонил на маяк.
— Позовите полковника Вица, — потребовал он.
— Кто хочет говорить с полковником? — спросили из маяка.
— Позовите!
Наступила пауза. На том конце провода переговаривались. Потом раздался густой бас.
— Я полковник Виц. Кто изволит со мной говорить?
— Командир партизанского отряда Глотов. Полковник, в вашем отряде насчитывалось шестьдесят семь штыков, из них вы потеряли пятерых: одного на Кизи, а сегодня четверых с тремя лошадьми. Сена они не привезут. С сегодняшнего дня из маяка не выйдет ни один человек. В моем отряде более тридцати охотников-гольдов, вы, по-видимому, наслышаны о меткости их винтовок. Поэтому, полковник, предлагаю вам сдаться!
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
С приходом основных партизанских сил к устью Амура японцы и белогвардейцы укрылись в городе Николаевске, в крепости Чныррах и в фортах, рядом с крепостью. В их руках находилось побережье амурского лимана между Чныррах и Николаевском, где постоянно их тревожили партизанские лыжные отряды.
Лыжный отряд Кирбы Перменка сделал короткий отдых в селе Касьяновке, где теперь находился штаб партизанской армии, тыловой госпиталь.
Когда шли по улице села командиры нанайского отряда Кирба и Богдан, партизаны улыбались им вслед, некоторые балагуры начинали подтрунивать над ними: уж очень живописно одеты были командир с комиссаром. Кирба носил зимний суконный халат, подбитый мехом, подпоясанный широким офицерским ремнем, на правом боку висел наган, на левом — две гранаты и нож, на шее бинокль, на груди полукругом обвисла массивная цепочка часов; на ногах легкие кожаные олочи и наколенники из рыбьей кожи. Самым главным венцом этого наряда была охотничья шапка с соболиным хвостом на макушке. Правда, Кирба носил эту красивую шапочку только в селах, в походе он надевал теплую ушанку из беличьих шкурок.
Богдан был не менее привлекателен, у него тоже на ремне висели японский пистолет, нож и бомба, на груди — бинокль и цепочка от часов. В отличие от Кирбы он носил ушанку и вышитые высокие унты.
Оба они не расставались с винтовками, так как никогда не надеялись на свои игрушечные пистолеты, которые в душе не считали серьезным оружием и носили вроде украшения и еще потому, что все командиры носили такое оружие.
В штабе Кирба с Богданом получили боевое задание, присоединиться к отряду Семена Павлученко, который действовал в районе крепости Чныррах.
Получив задание, друзья вышли из штаба и направились в дом, где они квартировали. По дороге им встретился доктор Харапай.
— Охо! Вот это командиры! — воскликнул Василий Ерофеич. — Здравствуй, здравствуй, крестный, здравствуй и ты, командир. Наслышан я о ваших подвигах.
Кирба с Богданом улыбнулись, они часто слышали от партизан похвальбу, и им приятно было услышать то же от доктора Харапая.
— Значит, воюете? — вместо похвальбы строго спросил Харапай.
— Воюем, — растерянно ответили друзья.