Баоса не скрывал своей радости, он притянул к себе голову внука и крепко поцеловал в щеки. Он был счастлив, этот угрюмый старик с сердитыми глазами. Он опять стал рассказывать обо всем, что видел, вспоминал прошлое или расспрашивал внука о его жизни на реке Харпи, пытаясь разузнать, что больше всего интересует Богдана.
В стойбище вернулись в полдень. На берегу встречали дети во главе с вездесущим Хорхой, потом прибежали женщины. Богдан, державший себя независимо, сдержанно перед мальчиками и девочками, увидев мать, бросился к ней в объятья, прильнул к ее груди и прошептал:
— Мама, я убил лося.
— Что ты говоришь? Сам? — удивилась Идари.
— Два раза выстрелил.
— Ах ты мой кормилец!
Смущенный Богдан не знал куда деться: на него с изумлением смотрели мальчики, они будто говорили: «А-яя, еще охотник называется, лосей убивает, а сам готов материны титьки сосать».
— Неужели сам двумя выстрелами убил? — допытывалась Идари.
— Дедушка сперва стрелял, потом я дважды стрелял.
Тем временем Баоса, расцеловав всех внуков и внучек, подошел к Идари с Богданом.
— Дочка, какого ты охотника вырастила. Кормилец он уже, кормилец наш. Я решил праздник первой добычи отпраздновать, — сказал он.
— Как ты решил, папа, так и будет, — обрадованно ответила Идари.
Другие охотники еще не вернулись, но Баоса все же решил отпраздновать эйлэн. Женщины вымыли большой котел, вытащили из амбара второй запасный котел и начали варить в одном — пшенную кашу, в другом — лучшие куски мяса.
Не успел выкурить Баоса вторую трубку, как глазастый Хорхой сообщил, что возвращаются другие охотники большого дома. Опять все дети, женщины высыпали на берег. Первой песчаного берега коснулась оморочка Поты. Идари с Богданом подхватили нос оморочки и вытянули на песок.
На берегу стоял шум, было весело, как осенью, когда люди собираются на осеннюю кетовую путину, или весной, когда рыбаки возвращаются с первой богатой добычей во время ледохода. Люди из других домов выходили на это веселье, народу собралось больше половины стойбища.
— Сын, ты убил второго лося? Двумя выстрелами? — Пота обнимал сына. — Удачливый охотник! Молодец!
— Дед так обрадован, эйлэн устраивает, — сказала Идари.
Пота увидел отца возле дверей большого дома. Ганга с Баосой встречали охотников.
— С удачей, с добычей, — приветствовали они охотников.
Все вошли в дом. Охотники убирали ружья, боеприпасы, женщины хлопотали возле кучи мяса, встречавшие соседи расселись на нарах и закурили.
На улице возле кипевших котлов хлопотали Агоака с Идари. Каша начала густеть, и под ней сбивали огонь, но мясо еще не доварилось. Агоака тонкой палочкой переворачивала жирные куски.
Подошла Исоака посовещаться, что делать со свежим мясом.
— Сушить тонкими пластинками, другую часть закоптить, — распорядилась Агоака. — Скажи папе, каша готова, мясо доваривается. Сама готовь сырую печенку и почки, режь помельче.
Немного погодя на нарах расставили столики, подали кашу, обильно приправленную рыбьим жиром, куски мяса, мелко нарезанное мясо с сырой печенкой и почкой. Гости чинно расселись за столиками, женщины и дети толпились возле холодного очага, который летом не разжигается. На почетном месте возле двух дедов сидел смущенный и радостный Богдан. Все гости расхваливали его, пророчили ему счастливое будущее, потому что на земле только удачливые великие охотники могут быть счастливыми, и Богдан должен крепко держать свое счастье. Баоса с Гангой называли внука кормильцем и желали, чтобы он всегда оставался таким добычливым охотником.
Гости принялись за еду, ели сперва кашу, потом только взялись за мясо: так требует обычай. После обильного угощения поздно вечером гости разошлись. Баоса с Гангой сидели на постели хозяина дома и молча курили. Другие мужчины лежали на своих местах и баловались с детьми.
«Надо сейчас начинать разговор, — думал Баоса. — Сейчас самое время». Но начинать разговор было труднее, чем догнать лося зимой на лыжах; какая-то непонятная, никогда не испытанная робость охватила Баосу.
«Дети мои, оставьте мне в помощники Богдана, он сам согласен остаться», — размышлял старик. Но язык не поворачивался, он будто окостенел. «Что же со мной случилось? — думал Баоса. — Я боюсь своих детей? Своих родных детей стесняюсь? Состарился, совсем, видно, состарился».
Баоса взглянул на лежавшего рядом Богдана — мальчик спал, приоткрыв пухлые губы.
Ганга выкурил трубку и засобирался домой. Его пригласили прийти утром позавтракать.