— Дедушка, я сам прикурил твою трубку. — Богдан передал деду дымящуюся трубку и сел рядом.
Баоса затянулся раз, второй и почувствовал, как горький дым проламывает какие-то перегородки в груди, из-за которых ему было тяжело дышать. С каждой затяжкой ему становилось все легче и легче. Богдан сидел рядом и понимающе молчал. Он глядел, как Амур несет свои воды в неведомые края.
Прибежал Хорхой, позвал завтракать. Баоса ответил, что придет, когда докурит трубку. Богдан побежал домой наперегонки с Хорхоем.
«Стыдишься своих слез? — спросил самого себя Баоса и ответил: — Теперь поздно, теперь нечего стыдиться. Душу надо крепить, нельзя мужчине даже к старости становиться женщиной».
Баоса выкурил трубку, выбил пепел о борт лодки и зашагал домой. Навстречу к нему выбежали щенята, он наклонился, потрепал их смешные мордочки и пошел дальше. Дверь амбара была открыта, лесенка прислонена к дверям. В дверях показалась Идари, она выносила мешочек крупы. В глазах Баосы потемнело, он подбежал к Идари, которая уже сошла на землю.
— Собачья дочь, что ты делаешь! — закричал Баоса. — Все старые обычаи забыла? Разве тебе можно заходить в отцовский амбар? Ты же теперь человек другого рода, другой семьи. Ты счастье моего амбара можешь вынести с мешочком и унести в свою семью! Все обычаи забыла!
Баоса размахнулся сухонькой рукой и ударил дочь по спине. А рука старика была еще сильна.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Первые дни пребывания в Сан-Сине походили на большой радостный праздник. Старики, не выходя из дома приезжих, выпивали водку; молодежь, жадная до зрелищ, бродила стайками по городу, заглядывая в лавки, магазины, часами простаивала перед ловкими фокусниками где-нибудь на многолюдном базаре или переулке.
Торговцы старались быть гостеприимными хозяевами, угощали лучшими блюдами, резали свиней, каша всегда была обильно приправлена маслом, медные хо, в которых подогревалась водка, казались бездонными и никогда не иссякали. Молодых охотников сопровождали слуги торговцев, показывали город, знакомили со злачными местами.
Дни проходили в сплошных развлечениях, и никто не знал, сколько прошло времени со дня их приезда.
Холгитон со стариками друзьями не вылезал из дома приезжающих, но каждое утро пересказывал, как он гостил у городского дянгиана, и эти его сказки всем порядком надоели и не вызывали прежнего смеха. А Пиапон стал объектом насмешек выпивших стариков: он вставал позже всех, когда старики допивали второе или третье хо. Развеселившиеся охотники под шумный смех и шутки стягивали одеяло с Пиапона и заставляли выпивать чашечку водки.
Пиапон не знал, как избавиться от этих выпивок с раннего утра. Разве что вставать раньше стариков и уходить из дома — но куда? Однажды он все же поднялся раньше стариков. Солнце только что показалось из-за горизонта, в городе еще было пустынно, и Пиапон не знал, куда ему пойти. Как ему в это время хотелось, чтобы рядом оказалась своя оморочка, острога, тогда он знал бы, куда ехать и что делать. «И что только делают люди в городах? — думал он. — Торгуют торговцы, покупают покупатели, одни возят людей, продукты, другие варят еду, веселят народ, а остальные люди что делают? Столько в городе людей, все ходят, бегают туда-сюда, а что они делают, чем занимаются, как еду добывают? Не поймешь».
С такими мыслями он дошел до окраины города, где ютились кособокие фанзы, где голопузые ребятишки, точно как в Нярги, купались в песке и в пыли. Черные от солнца и пыли, мужчины и женщины копались в маленьких огородиках, перебирали руками каждое растение, выдергивали сорные травы. Они походили на трудолюбивых барсуков.
Вдруг Пиапона окликнул высокий худой старик, у которого на подбородке каким-то чудом сохранилось с десяток длинных белых волос. Старик обратился к нему по-маньчжурски.
— Ты, наверно, приезжий? — спросил он.
— Да.
— Амурский? Нанай?
— Да.
Старик опустился на мягкую траву, пригласил и Пиапона сесть. Пиапон вытащил кисет и предложил старику. Закурили.
— Ты маньчжур? — спросил Пиапон.
— Не знаю сам, кто я. Маньчжур спросит, отвечаю — маньчжур, китаец спросит, отвечаю, китаец. Мне все равно.