Пиапон не стал возражать против подарков, бессмысленно было бы здесь, на берегу, при народе доказывать, что он не делал никакого подарка толстому чиновнику. Ему стало ясно, что толстяк присвоил себе соболя.
«Пусть присвоил, мне-то какое дело? — подумал Пиапон. — Я отдал им соболя. И к кому он попал, мне все равно. А банка хороша, когда леденцы кончатся, в ней можно муку, крупу хранить — мыши ни за что не доберутся».
Подарки были розданы, и под напутственные крики провожающих тяжело нагруженный халико отошел от берега. Но на корме стоял Американ и выкрикивал прощальные слова оставшимся новым друзьям-торговцам.
Халико вышел на середину Сунгари, его подхватило течение.
— Эх, халада, приедем в следующем году! Смотри, как тебя щедро одарили, это потому, что ты халада, потому что ты четыре соболя отдал, — говорил Американ. — А нам всем мало даров преподнесли, пожалели. Но ничего…
— Чего ты хнычешь, как голодный щенок? — спросил Холгитон. — В этой лодке половина муки, крупы и материи твои, другая половина всех нас. Чего ты скулишь?
— Я хозяин халико…
— Ну, даров тебе больше, чем другим, принесли твои новые друзья. Вон сколько ящиков.
— Э-э, Холгитон, чужие богатства не надо считать. Давай лучше выпьем за счастливую дорогу.
Солнце стояло в зените и припекало непокрытые головы молодых гребцов, новые черные узкополые шляпы Американа и Холгитона. Охотники задержались с выездом из-за проводов. Проводы городского дянгиана, по неписаным законам, должны были состояться еще вчера вечером в том же доме, где он принимал охотников. Но по каким-то причинам прощальный вечер не состоялся, и охотники решили, что дянгиан пожалел подарков. Только утром им сообщили, что подарки принесут на берег, к лодке.
— Теперь все не так, как раньше было, — ворчал Холгитон, — подарков тоже маловато, отцу моему халаде давали три штуки белой материи — чибу, двадцать бутылок водки, а мне что дали? Все не так, как раньше. Жадные стали. Может, нас уже за охотников не считают? Гребешки, бусы, браслеты подсунули. Жадные!
Подвыпившие гребцы только замачивали весла в воде и вскоре, изнуренные солнцем, уснули на сиденьях. Только к вечеру гребцы пришли в себя.
Всю ночь не сомкнули глаз охотники, стараясь плыть по середине роки, свободно вздохнули только тогда, когда вышли на просторы родного Амура. Днем гребцы отдохнули, на каком-то маленьком островке, сварили обед и подкрепились горячей пищей.
Вечером, с наступлением сумерек, стали искать место для ночлега. Вскоре увидели на берегу одинокую фанзу и пристали. В фанзе жили нанай, старик со старухой. Они несказанно обрадовались неожиданным гостям. Старушка захлопотала, в большом котле начала варить уху — весь вечерний улов старика.
Тем временем Американ угощал старого рыбака водкой, расспрашивал о жизни, о рыбной ловле, интересовался — далеко ли до ближайшего населенного пункта и кто в нем живет.
— Русские живут, русские, — отвечал захмелевший старик.
— Э-э, тогда мы можем сегодня гулять, — сказал Американ.
Когда сварилась уха, охотники расселись на полу маленькой фанзы и начали выпивать. Пиапон весь день простоял за кормовым веслом, ослабел и устал. После трех чарочек у него начали слипаться глаза, он прилег на нары и тут же уснул мертвым сном.
Где-то в середине ночи внезапно над самым его ухом ударил гром. Раз. Два. Пиапон открыл глаза. В фанзе поднялся переполох.
— Хунхузы! Хунхузы! — закричал кто-то истошным голосом.
— Убивают! Убивают! — вторил ему другой.
Пиапон сполз с нар, и тут опять выстрелили в окно. Кто-то на полу закричал диким голосом. Открылась настежь дверь, и очумевшие от испуга охотники хлынули в дверной проем. Затрещали выстрелы. Пиапон ногой выбил решетчатую раму, затянутую пергаментной бумагой, и выскочил в окно. Что-то горячее полоснуло по затылку, на мгновение оглушило его. Пиапон схватился за затылок, горячая, липкая кровь потекла по ладони.
— Держи, держи! — закричали рядом.
Пиапон бежал в темноте напропалую через кусты, споткнулся обо что-то и упал на мокрую росяную траву. Его схватили за плечи, подняли и поволокли куда-то в темень. Пиапон не знал, куда и зачем его тащат. Державшие его за руки хунхузы говорили по-китайски, и Пиапон ничего не мог разобрать в их речи. Недалеко впереди раздались выстрелы, вслед за ними хунхузы подняли крик. Тащившие Пиапона китайцы заспорили между собой, потом, видимо, пришли к единому решению, они подвели Пиапона к какому-то тонкому дереву, скрутили назад руки, связали, посадили спиной к дереву и косой привязали к стволу.