— Гида, сынок, я не твой родной отец и женщина, которую ты зовешь матерью, — не твоя родная мать, — с дрожью в голосе проговорил Токто. — Отец твой умер, мать твоя тоже, она похоронена здесь, этот бугорок — ее могила.
Мальчик оглядел могилу, обернулся к Токто и сказал:
— Я их не видел, не знаю.
— Ты должен поклониться матери.
Мальчик опустился на колени и поклонился.
— Когда бываешь в Болони, ты обязан приходить на могилу матери и кланяться.
— Хорошо, папа.
Токто сделал вид, что не слышал ответа Гиды, но сердце его забилось быстро-быстро.
— Папа, я тебя всегда буду звать папой, — сказал Гида, когда они возвращались в стойбище. — И маму буду звать мамой. Можно?
У Токто к горлу подкатил тугой комочек — ни вздохнуть, ни выговорить слова. Он обнял сына, прижал к груди.
— Можно, сын, можно. Ты теперь знаешь правду, и я спокоен, душа моя чиста, — ответил он, и голос его странно дребезжал.
…Время подошло к полудню, жаркое солнце беспощадно пекло голову и спину. Гида перегнулся через борт и окунулся с головой в воду.
— Ух, хорошо! — смеялся он, отфыркиваясь. Потом опять окунулся раз, второй.
— Хватит, сынок, хватит, застудишь голову, — говорила Кэкэчэ.
Токто смотрел на смеющегося сына и улыбался. Он мог сейчас пристать и подождать, пока сын выкупается, этим он принес бы ему безмерную радость, а жене тихое удовлетворение, но Токто не пристал. «Сын — охотник, а охотник должен быть сильным и выносливым», — рассуждал он.
Впереди широким ослепительным зеркалом сверкал Амур, и в нем исчезли острова, дальние берега и сопки. С правой стороны чернел Малмыжский утес, виднелись дома поселенцев, слева возвышался Серебряный утес, за которым находилась Болонь.
Лодка свернула влево в одну из многочисленных проток. Токто выкурил одну трубку — впереди показалось стойбище, выкурил другую — под днищем лодки зашуршала галька.
Оставив вещи в лодке, Токто с женой и сыном заглянул к родственникам.
— Ты всегда спешишь, всегда у тебя больше, чем у других, дела, — ворчала хозяйка дома, подавая свежую уху из сазана. — Нет, чтобы отдохнуть, погостить, всегда торопится, всегда ему некогда.
— Отдыхал, погулял в Хулусэне, больше душа не выдержит, — смеялся в ответ Токто.
Токто поел и пошел к приказчику торговца У. Старый, седой, с редкой бородкой, с постоянно бегающими глазами, приказчик переломился в пояснице при появлении охотника. Токто был, пожалуй, единственный охотник, которого побаивался сам торговец У и его помощник.
— О, мы всегда рады видеть храброго охотника у себя в торговом доме, — елейным голосом проговорил приказчик, глядя куда-то под прилавок.
— Знаю, много раз слышу. Долгу больше не потребуешь от мертвецов полоканских?
— Нет, нет! — испуганно замахал руками старый приказчик. — Ты не шути больше, храбрый охотник, эта твоя шутка всегда пугает нас, сам хозяин боится… Вот книга…
— Не показывай свою книгу, кто в ней разбирается? Все, что захотите, напишите, никто не разберется, вы это хорошо знаете. Грамотных людей нет среди нанай, вот вы и пользуетесь этим. А как вы требовали долг с мертвых, я вам до смерти буду напоминать.
— Не надо, храбрый охотник, не надо! Не вспоминай прошлое, не вспоминай. Это было так давно.
Старик все же вытащил толстую переплетенную книгу с разлинованными листами. Все страницы пестрели иероглифами, точно вороньи следы на чистом снегу.
«Боишься, — с удовольствием подумал Токто, глядя, как дрожат тонкие длинные пальцы приказчика. — Давно было, говоришь, потому можно забыть. Нет, старая росомаха, такое не забывается!»
Случилось это сразу после возвращения Токто из Харпи с больной Сиоей и Гидой. В доме кончились запасы крупы, муки, и Токто пошел к торговцу У. Торговец, как всегда, встретил его с почестями, с неисчезающей улыбкой на устах. Токто взял пудовый мешочек муки, столько же крупы, немного сахару и полностью расплатился шкурками соболей. Тут ему услужливая память напомнила прощальные слова старика Чонгиаки Ходжер: «Долг не отдал, стыдно».
— Сколько Чонгиакингаса Ходжер тебе должен? — спросил он торговца.
— Чонгиаки, Чонгиаки, сейчас посмотрю, — улыбаясь, листал торговец долговую книгу. — А что, он попросил тебя уплатить? Честный старик, хороший старик.