— Красивая вещь, — сказал он.
— Нужная вещь, — добавил Василий Ерофеевич. — Время мое иссякло, я должен идти. Загляну в другой раз.
— Ты мне радость приносишь, амурский ветерок, запах тайги приносишь.
— В следующий раз Малмыжский утес принесу, — засмеялся Василий Ерофеевич.
В конце сентября рана Пиапона совсем затянулась, и его отпустили домой.
Пароход увозил Пиапона в родное стойбище, впервые в жизни он ехал по родному Амуру, не работая веслами, сидя на скамейке, сложа руки на коленях. Он осмотрел весь пароход, наблюдал за работой паровой машины и удивлялся, с какой легкостью двигались тяжелые многопудовые детали двигателя.
«Вот бы такую лодку для рыбалки заиметь, — размечтался он под гул машины. — Объединиться нескольким стойбищам вместе, сшить несколько неводов, и можно ездить куда душа пожелает. Эта лодка, пожалуй, и двадцать рыбацких лодок может потянуть. Есть же такие умные люди, что придумали такую лодку».
Большую часть дороги Пиапон простоял на палубе. Он любовался Амуром, островами, синими сопками и нарядной осенней тайгой. Чем ниже спускался пароход по Амуру, тем бледней и бледней становился цвет тайги: густые холодные туманы, буйные ветры срывали осенний наряд тайги.
В полдень пароход приближался к Малмыжу. Вдруг Пиапона охватило беспокойство, тревожно забилось сердце.
На берег высыпали малмыжцы, дети, взрослые, даже седобородые степенные деды: не часто пароходы посещают Малмыж. С парохода спустили шлюпку, и Пиапон с двумя незнакомцами занял в ней место. Он жадно разглядывал малмыжцев, разыскивал худую жилистую фигуру Митрофана.
— Гляньте, гляньте, няргинский охотник вернулся! — воскликнул кто-то из встречавших.
— Живой возвернулся, а думали, сгинул.
— Митрофан убивается по нему.
— Пиапон! Живой? — Это Саня Салов, молодой малмыжский торговец. — Тебя оплакивают, а ты живой, даже улыбаешься.
Пиапона окружили.
— Живой, живой, — улыбается Пиапон, пожимая руки знакомых.
— Дядя Пиапон! Дядя Пиапон! Пошли, вот тятя обрадуется, — тянул Пиапона за рукав тринадцатилетний Иваша, сын Митрофана.
По дороге Иваша пытался что-то рассказать про Калпе и отца, но Пиапон ничего не разобрал, а переспрашивать не стал.
Дом Митрофана был, как и все соседние, огорожен плетнем. На огороде чернела земля, хозяин выкопал картошку. Розовая толстая свинья, с облепленными комьями грязи боками, усердно рыла пахучую землю и, разыскав картофелину, с хрустом грызла ее, приподняв пятачок к небу.
Когда Пиапон вошел в избу, у него к горлу подкатил твердый комочек, и он не мог вымолвить ни слова. Первым спохватился Митрофан.
— Пиапон, может с тобой что неладно?
— Медведь ты, истинный медведь! — набросилась на мужа Надя. — Может, какая рана на нем, а ты тискаешь.
— Нет, раны нет, все хорошо, — бормотал Пиапон.
— Раны нет, тогда чего не показывался? — теперь Надя наседала на Пиапона.
— Ты собери на стол, видишь, голова у него перевязана, выходит, ранен, — говорил Митрофан. — Собери на стол, он же голоден. Собери, собери, после все узнаем.
Надежда засуетилась, забегала, принесла квашеной капусты, соленых огурцов, копченой кеты, затопила печь, и вскоре на сковородке зашкворчало.
— Оплакивают тебя, поминки будут делать сегодня или завтра, — сообщил Митрофан. — Эх, мать честная, грамотешка была бы у тебя, разве ты не сообщил, что жив, мол, здоров, нахожусь там-то и там-то.
Пиапон слушал Митрофана и улыбался.
— И что тебя потащило в эту Маньчжурию? Говорил тебе, нечего там делать, хочешь повидать свет, езжай в Николаевск. Говорил? Говорил.
— Надо было, Митропан. Правильно я сделал, что съездил. Я сразу увидел, как живут русские, маньчжуры, китайцы, корейцы, солоны. Разве где в другом месте я увидел бы все это? А самое главное, я увидел своих нанай, которые возле города и в самом городе Хабаровске живут. Нет, Митропан, я не зря съездил, я за это лето столько узнал, сколько мои деды за всю жизнь не знали. Я много думал все это время, какой я все же глупый был. Закрою глаза и думаю: вот родился Пиапон в глухой тайге, живет, растет, сил набирается, зверей бьет, рыб ловит. Кругом высокие кедры растут, виноград и кишмиш сплели над Пиапоном шатер, темно. Однажды пришел Митропан с отцом, говорит, ты, Пиапон, все время здесь живешь, тесновато тут, пошли, тут рядом сопочка есть, поднимемся на нее, посмотрим вокруг. Собрался Пиапон и пошел на ту высокую сопку, дошел, взобрался на вершину, взглянул кругом и столько увидел, сколько никогда не видел.