— Домой вернусь, из дома стану охотиться за колонками, лисицами, такова наша стариковская доля. Потом хочу научить внука осетров и калуг ловить, при удаче тоже можно прокормиться. Вот мой помощник, должен стать удачливым калужатником, — говорил Баоса, любовно глядя на Богдана.
Весь остаток месяца петли Баоса с внуком провели на рыбалке и на охоте. В тайге они выслеживали барсуков; если попадались их норы с хитрыми переплетениями ходов, вскрывали их и перелавливали всех барсуков.
Баоса охотился не только на барсуков, барсучье сало высоко ценилось нанай, но ценилось и сало енота, а мясо его, хоть и имело запах, было довольно вкусно, шкуру принимали торговцы. Чем не зверь для охоты?
Ночью Баоса тихо плыл по берегу заливчиков и прислушивался к звукам. Чоп. Чоп. Чоп. Чьи-то лапы ступают по воде. Чап. Чап. Чап. Теперь идут по грязи. Остановился. Прислушался. Баоса с Богданом тоже притихли, затаили дыхание.
Лапки побежали дальше, и оморочка охотников заскользила вслед за невидимым зверьком, он совсем рядом ловит рыбу в воде. Баоса прицеливается, прислушивается к всплеску воды и стреляет. Есть! Зверек засучил ногой, бил по воде.
— Ухом, ухом целься, потом умом, — поучал Баоса внука.
Богдан оказался способным учеником, он научился метко бросать острогу, стрелять в енота беззвездной ночью.
После ночной охоты на енота они затапливали в палатке жестяную печку, заваривали чай и обогревались им. В это время Баоса любил поговорить, часто рассказывал о чудовищах, которых сам не видел.
— На кладбище ты пошел бы один? Нет? Страшно ночью, иные и днем не пойдут. А мужчине нельзя бояться, если ты с детства испугаешься чего-нибудь, то всю жизнь будешь пугливым. Это уже плохой охотник.
Однажды он остановился недалеко от старых могил и сообщил Богдану, что здесь лежат дальние родственники Баосы. Наслушавшись рассказов деда, Богдан решил испытать себя и тайком от Баосы ночью сходил к могилам. Когда он вернулся, Баоса сделал вид, что не замечает, как его бьет нервный озноб. Только днем он как бы мимоходом сказал, что ночью, куда бы ни шел человек, лучше всего прихватить с собой ружье, в случае чего выстрелишь, и на душе становится легче. Мальчик понял, что дед знает о его посещении могил.
Однажды Богдан вспомнил о Токто.
— Разве тебе, нэку, со мной скучно?
Баоса пытался проговорить эти слова твердо и непринужденно, но против воли голос выдал его, он дребезжал, будто он, Баоса, говорил в берестяной разбитый манок, которым осенью вызывают лосей.
— Нет, — ответил Богдан.
— Я же твой дед, я тебе все делаю, а ты скучаешь по Токто, который тебе совсем чужой человек.
— Он не чужой, он любит меня, и я его люблю.
Баоса опять закурил и после долгого молчания ответил:
— Твое дело, нэку, кого хочешь, того и любишь, кого не хочешь, того не любишь.
— Дедушка, я тебя тоже люблю, ты хороший и не такой, как о тебе говорил папа.
— Он на меня сердит, твой папа, он и виноват передо мной, сильно меня обидел. За такую обиду в старые времена только кровью расплачивались. Я простил его, и он должен был за это отдать мне тебя, ты должен был стать человеком нашего рода, рода Заксоров. Твой отец не выполнил этого…
— А как папа обидел тебя? Как расплачиваются кровью?
— Ты еще мал, подрастешь еще немного — расскажу. А теперь прямо скажи, как настоящий охотник. Ты не уйдешь к отцу, не откажешься быть человеком рода Заксор?
Мальчик растерянно опустил голову и стал похож на таежную птичку в ненастье.
«Что это со мной? — с поздней жалостью подумал Баоса. — Зачем пугаю мальчонку?»
— Не говори сейчас, подрастешь — ответишь, — как можно мягче проговорил Баоса.
Больше Баоса не поминал об этом разговоре, и ему казалось, что Богдан забыл о нем. Но перед самым выездом в тайгу на белкование, по настойчивой просьбе Ганги, он отпустил Богдана переночевать ночь в его фанзе. Наутро, когда Баоса, накинув на себя теплый халат, сидел на еще не прибранной постели, в фанзу зашел Ганга. Он вприпрыжку подбежал к Баосе, сел на край нар и зло спросил:
— Тебе мало всех этих внуков? Тебе мало того, что у тебя живет дочь моего сына Гудюкэн?
Баоса даже не взглянул на раннего гостя; в последнее время не проходило и дня, чтобы они не ругались из-за Богдана.
— Ты… — Ганга задохнулся от гнева и от сознания своего бессилия.
— Жадный, — подсказал, не разжимая зубов, Баоса.
— Да, да! Ты жадный…
— Я отобрал у тебя сыновей.
— Да! Да! Ты отобрал у меня сыновей! Оставил меня одного, как старую крысу в заброшенном амбаре. У тебя нет сердца. Но Богдан не останется у тебя, я его отвезу к отцу. Ишь чего задумал, старый волк, нашего рода человека сделать Заксором. Тебе мало внуков? Эх, эндури, почему ты не нашлешь на этого человека смертельную болезнь…