— Молодец. Будешь добычливым калужатником, — сказал Баоса. — Смотри ты, как он быстро послушался тебя, чувствует, что твоя рука — это рука калужатника.
Богдан сам отцепил осетра и готов был прыгать от радости. Теперь он мог сказать, что этот осетр добыл сам, своими руками, потому что ставил снасти, уговаривал осетра вынырнуть из проруби, отцепил его от крючка. Есть первый осетр! Богдан ликовал как и тогда, когда увидел упавшего от его пули лося.
В этот день рыболовы поймали четыре осетра и небольшого калужонка. В следующую проверку добыли еще больше, и Баоса отвез по осетру своему другу Илье Колычеву, его сыну Митрофану и молодому торговцу Сане Салову.
До возвращения охотников из тайги калужатники добыли около сотни калуг и осетров, продали болоньскому торговцу У десятки килограммов хряща. Всех охотников, вернувшихся домой, Баоса угощал жирной вкусной осетровой талой, а те к свою очередь несли ему лучшие куски лосятины, медвежатину, сваренную и нанизанную на палочки.
Когда вернулся Ганга, Баоса отправил ему с Богданом саженного осетра. Ганга обрадовался, даже прослезился, обнимая удачливого внука; сам он на своем веку не поймал больше двух десятков осетров. Неудачливый человек в жизни был Ганга.
«Дружить надо с Гангой, мы два деда, мы должны быть дружны, — думал Баоса, выпивая с Гангой за встречу. — Если мы вдвоем с ним будем отбирать Богдана, то Пота не устоит, отдаст нам сына. Как же ему не отдать? У меня он украл дочь? Виноват? Виноват. От отца убежал? Убежал. Виноват? Очень даже виноват… Поэтому мы, два деда, будем требовать, чтобы за все свои грехи он отдал нам сына».
На третью осень Баоса оставил Богдана у себя. Мальчик сам уже не рвался на Харпи к родителям, он настолько привык к деду, к дядям и их женам, подружился с Хорхой и другими мальчиками Нярги, что стал забывать родителей, Токто, друга детства Гиду.
Богдан теперь привязался еще к Пиапону, любил часами слушать его житейские рассказы о поездке в маньчжурский город Сан-Син, умные рассуждения о жизни, явлениях природы, повадках зверей. Пиапон разговаривал с ним всегда как со взрослым, и это очень пришлось по душе мальчику.
Богдан привязался не только к жителям большого дома, он всем мальчишеским сердцем полюбил Амур, амурскую тайгу. Когда он выезжал на Амур широкий, то сердце его опускалось куда-то вниз к желудку, дух его захватывало от великого простора, от головокружительного течения.
Нравилось ему жить в Нярги еще и потому, что сюда часто наведывались русские друзья Баосы и его сыновей. Богдан выучился русскому языку и теперь на радость деда довольно бегло говорил. Приезжали в Нярги и совсем незнакомые люди, гости соседей, появлялся русский бачика — поп, говорил какие-то непонятные слова, будто даже не русские, все охотники при нем крестились, а когда он уезжал, смеялись над ним и никто больше не крестился. В год раз приезжали полицейские чины, приглядывались, принюхивались и, выкурив по свернутой в бумагу трубке-папиросе, уезжали. Долго они не задерживались, много, как поп, тоже не говорили, а чаще даже, не сказав слова, уезжали. Зачем они приезжали, что им нужно было — никто не знал. Не знал даже сам Холгитон, который все еще считался старостой стойбища.
— Приезжают, только людей шугают, да собакам лишняя забота лаять на них, — ворчал Холгитон.
— Да тебя еще отрывают от молитвы мио, — смеялись охотники.
— Помолиться мио — не грех, — серьезно отвечал Холгитон.
Жизнь в Нярги была намного оживленнее и интересное, чем на Харпи, и потому Богдан совсем не хотел уезжать отсюда. Когда отец с матерью приехали за ним, он ничего не ответил им, только слушал, что говорили два его деда и что отвечал им отец. За дедов заступились дядья, и Поте пришлось отступить. Так Богдан остался в большом доме на третий год и третью осень ловил с дедом кету.
Осень выдалась в этом году дождливая, серая, но кета по Амуру поднималась обильно. Многие няргинцы в эту осень заключили подряды с Санькой Саловым на лов кеты и сдавали рыбу его засольщикам.
— Ловкий ты, Саня, — говорил молодому торговцу Баоса. — Мне помнится, твоему отцу никак не удавалось уговорить нанай ловить ему кету, а ты быстро их уговорил. Это потому, что знаешь нанайский язык.
— Да, дака, верно говоришь, — улыбался Санька.
— Времена другие подходят, — возражал Пиапон. — Да и ты, Саня, торговец уже не тот, что был отец, у тебя, я вижу, другой размах. Не крути головой, молод, чтобы меня обкрутить. Сам ведь все понимаешь, верно? Нанай ведь тоже другие уже, верно? Только мы сами этого не замечаем.