Лабунский как полевой офицер Самурского полка, хорошо понимал поручика Симонова. Растянутость боевых участков, и отсутствие связи приводили к разобщенности частей. Это вызывало необходимость рассредоточения артиллерии. Её разбрасывали по полкам и батальонам. Встречались батареи всего в два или даже одно орудие.
– Большинство боев в этой войне носит встречный характер, – продолжил Симонов. – Потому позиции наши всегда открытые. Да и не умеют мои люди подготавливать долговременные позиции. Не научены этому.
– Среди ваших бойцов нет артиллеристов германской войны?
– Только я, – ответил поручик.
– А солдаты?
– Вчерашние гимназисты. Вы посмотрите только на них.
– Добровольцы? – спросил Лабунский.
– Точно так.
– У меня в роте в Самурском полку такие вот мальчишки героями стали.
– Разве только в героизме дело? – спросил Симонов и сам ответил. – И мои дерутся храбро. Жаловаться грех. Но на порыве и на энтузиазме в нашем деле далеко не уедешь.
После входа эскадрона в лес, который предстояло пересечь, начались проблемы с пиками. Кавалеристы задевали им ветви и падали с лошадей.
Лабунский только усмехнулся.
– Вот оно отсутствие умений.
Штаб-ротмистр крикнул упавшему с коня прапорщику:
– Что же вы её словно палку держите, прапорщик?! Не позорьте меня пред офицерами других частей!
Прапорщик извинился и снова вскочил в седло.
– Напрасно вы его ругаете, штаб-ротмистр. Его этому никто не учил.
– А ведь была у нас отличная кавалерия! – сказал Аникеев. – Я ведь у самого графа Келлера служил в конном корпусе, господа. У того самого когда называли первой шашкой России. Вот генерал был, господа! Равен ему среди наших генералов только Дроздовский.
– Жаль, погиб генерал, – сказал Симонов.
– Лучших выбило, господа, – сказал штаб-ротмистр. – Лучших. Корнилова, Маркова, Дроздовского.…
***
Эскадрон Аникеева прошел лес только к вечеру 28 июля. Конная батарея быстро развернула орудия.
– Картечь! – подал команду командир батареи. – Трубка ноль!
Артиллеристы зарядили картечь.
–Огонь!
Штаб-ротмистр в бинокль в сумерках увидел, как ложатся снаряды.
– Отлично, поручик! – похвалил он артиллериста. – Забегали товарищи! Однако они сейчас ответят нам тем же, господа! Хоть наш удар для них и полная неожиданность.
– У красных батарея на возвышенности, господин штаб-ротмистр. Она обещает нам много проблем.
– Капитан!
– Прикажете атаковать, господин штаб-ротмистр? – все понял бывалый офицер.
– Да. Захватите батарею красных, пока они не опомнились!
Но красные были людьми бывалыми. Вскоре взрыв раскидал прислугу у первого оружия. Упал и поручик Симонов. Лабунский бросился к нему.
– Вы живы, поручик?
Тот приподнялся и потряс головой.
– Жив. Они быстро ориентируются. Трое моих убито. Вот этот солдат из гимназистов, Карамышев. Жаль парня!
Поручик указал на тело молодого человека у снарядного ящика.
– Вы знакомы с пушкой, поручик? – спросил Симонов Лабунского. – Я слышал из вашего разговора с нашим командиром.
– Немного, – ответил Лабунский.
– Идите к орудию. Мне нужно командовать дальше.
Лабунский подошел к пушке и открыл замок.
– Наводим по вспышкам красной батареи! Картечь! Беглый огонь!
***
Аникеев похвалил его:
– Спасибо, поручик. Вы молодец.
– Это не так трудно, господин штаб-ротмистр.
– Я предлагаю вам иную забаву! Шустров! Коня поручику!
Солдат выполнил приказ.
Аникеев сказал:
– В седло, господин поручик! Пришло и наше время!
– Я готов, господин штаб-ротмистр.
– Покажите, что значит гвардейская школа!
Лабунский вскочил в седло.
– Простите, поручик, – сказал он артиллеристу, – Там я нужнее.
– Удачи вам, господин поручик!
Аникеев отдал приказ:
– Шашки! Вон!
Кавалеристы пошли в атаку. Красные организовали заслон и встретили штаб-ротмистра пулеметным огнём. Но кавалерия летела вперед, презирая страх.
Пуля сорвала фуражку с поручика. Рядом упал тот самый кавалерист, со смешной фамилий Шустров, что подвел ему коня. Он умер сразу.
Все это Лабунский видел мельком: огненные вспышки, падающие кони и люди. Они достигли первой линии, засверкали шашки и красная пехота побежала назад. Штаб-ротмистр Аникеев зарубил одного бегущего. Поручик не отставал от командира. Его шашка также окрасилась кровью, хотя убивать Лабунский не хотел. Думал просто оглушить, но клинок раскроил бегущему череп помимо его воли.