Я поняла, какое презрение испытывал к ним Вазкор. Когда он говорил о них, на лице его возникало особенное выражение – сдерживаемое и все же едкое отвращение, омерзение, ничуть не менее жгучее от того, что он никак по-настоящему не выражал его.
И последняя легенда – вера, которая поддерживала их и все же одновременно, должно быть, служила также источником постоянного страха – что некоторые Сгинувшие лежат где-то, спящие и все же живые, и в один прекрасный день проснутся. Они называли это «перевоплощением», хотя на самом деле оно не было таковым, так как они должны были вернуться в собственные тела. Тем не менее, пробудятся они новыми, собственные тела будут для них чуждыми – особого рода перевоплощение. Именно для этих богов и поддерживали огонь в каменных чашах, пламя Зла, бывшее для Городов лишь сигнальным костром. У каждого Города имелось собственное божество. Здесь, в Эзланне, оно носило имя Уастис.
Закончив, наконец, читать изукрашенные книги, я молча сидела у большого окна башенного дворца. Я ничего не видела сквозь радужный хрусталь с мерцающим на его цветах пламенем светильника; лунный свет снаружи превращал оконные стекла в тюрьму.
Три дня я почти ничего не делала, кроме как читала и впитывала ощущения этого места. Даже мой отдых – прогулки по необыкновенным садам, игра в «Замки» – был частью моего обучения. И вот внезапно и в первый раз я осознала, что эти невероятные вещи реальны и истинны. Даже ожидаемая богиня, и та явилась.
Вазкор стоял по другую сторону длинной комнаты, темный и неподвижный на фоне пустого овала очага, где все еще подергивало языками слабое бледное пламя.
– Итак, ты теперь немного понимаешь, – сказал он мне.
– Немного. Но чего хочешь ты, Вазкор?
Он пожал плечами.
– Нельзя ограничивать мыслящий мозг, богиня. Откуда я знаю? Мне известно лишь то, чего я хочу в настоящее время, и ты поможешь мне добиться этого. Когда у меня будет то, чего я хочу сейчас я захочу другие вещи, о которых в данную минуту не имею ни малейшего представления.
– В данную минуту твоя цель – место Джавховора Эзланна?
– Эзланна, а потом и его собратьев на юге.
– И тогда война Джавховора будет твоей. Как же вписывается в твои планы эта война?
– Когда я заполучу Эзланн и его пять союзников, я начну боевые действия против Пурпурной долины и Края моря. Ты уже, несомненно, поняла, что наш милитаризм ничего не значит в смысле завоевания. Когда я, наконец, полностью выйду на сцену Театра, там многое изменится.
– А я, – заключила я, – символ твоего права на власть.
Челюсть его слегка передернуло. Эта прямая ссылка на мою собственную Силу вызвала у него беспокойство.
– Это к твоей же выгоде, – сказал он.
– Да.
Я поднялась и подошла к очагу. Но не остановилась поблизости от него.
Я боялась близости и возникшего у меня ощущения интимности и тоски, потому что он был Дараком, не мертвым.
– Наверняка ведь, – заметила я, – когда ты заполучишь все, что хочешь в данную минуту, я стану для тебя помехой. Я ведь помню твоих солдат, умерших только потому, что видели Уастис и не должны были проболтаться.
– Я знаю, что тебя нельзя убить, – он взглянул на меня своими узкими глазами, очень холодными и пустыми.
– Смерть заживо может быть не менее действенной. Какая-нибудь подземная камера без доступа воздуха, где я всегда буду настолько близка к смерти, насколько это вообще возможно.
Он улыбнулся.
– Ты забываешь, богиня. Мы с тобой брат и сестра. Ты и я. Когда все это закончится, у нас будет еще один долг перед нашими предками, кроме долга Власти. Как еще может вернуться и распространиться Сила, иначе чем через новую жизнь? Мы будем вместе делать детей, и наша раса возродится.
Я уставилась на него во все глаза. Он казался лишенным эмоций и все же очень уверенным. Если б какой-то человек заговорил так со мной прежде, в момент торжества моей собственной гордыни, я могла бы свободно убить его, но я не смела выступить со своей едва оперившейся Силой против зрелых возможностей Вазкора.
– Я – это я, – заявила я ему, – СО ЭНОРР СО. Может, я и женщина, но отнюдь не вместилище твоей гордости.
Он снова улыбнулся, не очень широко. Моя индивидуальность была ему безразлична. Ей не было места в его взгляде на вещи. Мной внезапно овладел страх, знакомый ужас попасть снова в оковы чужой воли, лишиться всякой личности, кроме той, какую навязывала она, существовать только для нее, умереть вместе с нею, как, я считала, должно было произойти со мной при кончине Дарака, не вполне осознавая это.