Казалось, только много месяцев спустя я начала медленно возвращаться к самой себе. От меня мало что осталось. Кожа сделалась дряблой и изношенной, как у старухи, и мысли путались в голове.
Потом, когда я лежала на подушках, словно высохший труп, женщины запорхали, словно птицы, и исчезли, а рядом со мной стоял мой муж. С его приходом голова моя, казалось, прояснилась. Он положил свою маску у постели и был очень бледен. Мне на мгновение подумалось, что это от заботы обо мне. Но это было глупо.
– Мне очень жаль, что ты больна, – сказал он серьезно и мягко.
– Я не знаю, сколько я проболела, – проговорила я, раздраженная, ибо мне никто этого не сказал.
– Девять-десять дней, – сообщил он. – Я приходил и раньше, но ты меня не узнавала.
По телу у меня внезапно пробежал холодок, и я спросила:
– Горожане знают, что их богиня больна?
– О, да, – тихо произнес он. – Знают.
Я со страхом заключила:
– И теперь они сомневаются, что она богиня, потому что она, как всякая смертная, может заболеть.
– Нет, богиня, ты не права. Они волнуются от страха за тебя. Но никаких сомнений нет и в помине. Опарр днем и ночью возглавляет всеобщие молитвы за тебя. Женщины терзали себе волосы и грудь ради тебя, и каждое утро отправляли на заклание черного быка.
– Какое бессмысленное разбазаривание, – пожалела я.
– Но теперь ты выздоравливаешь, – сказал он.
Я взяла его за руку, и, хотя увидела, что он чуть-чуть отпрянул, руки он не высвободил, и я не отпускала его.
Должно быть, я уснула.
Через некоторое время – золотое пятно от светильника у меня на веках.
Я приоткрыла глаза, и он по-прежнему был тут, около меня. Хоть я еще как следует не проснулась, мною овладело чувство уверенности и неотложности.
– Ты в опасности, – сказала я. – Ты должен исчезнуть. Они убьют тебя.
Мои глаза затуманились, и я не видела выражения его лица.
Он мягко сказал мне:
– Знаю.
– Исчезни сейчас же, исчезни, – прошептала я, слабо толкая его обеими руками.
– Это не имеет значения, – отказался он, – я всю жизнь ждал этой минуты.
Я беспомощно почувствовала, как сон увлекает меня на дно. Я боролась, пытаясь удержать его, но не смогла этого добиться.
Я видела, как в темном коридоре он спокойно шел к пылающей, страшной яркости. Я побежала за ним, призывая его вернуться, зовя его вновь и вновь, но, похоже, не могла докричаться до него, он не оборачивался, он продолжал идти, шагая так спокойно, свободно свесив руки по бокам, к пожирающему свету.
Во дворце царил жуткий шум: рычал и топотал дикий зверь.
Я проснулась и села, выпрямившись, на золотом ложе. Было очень темно, и шум гремел вокруг спальни. Внезапно сквозь окна сверкнула белая, как лед, молния.
Гроза.
Теперь я различила отдельные звуки бушующего ветра, хлещущего дождя-снега, молотящего кулака грома. В комнате никого не было; светильники задуло. Все еще раздраженная из-за болезни, я нажала на резной цветок. Но никто не явился.
Через некоторое время я вновь различила другие звуки, которые слышала во сне и которые гроза заглушала. Крики и вопли, пронзительные крики восторга или ужаса, чего именно, не определишь. Я вновь и вновь безрезультатно нажимала на резной цветок. Наконец я вытащила себя из постели и начала добираться до двойных дверей спальни. Дело это оказалось небыстрым и трудоемким. Я не смела идти по открытому пространству пола, который, казалось, ускользал из-под ног, а пробиралась, держась обеими руками за стены. На темноту обрушилась еще одна пылающая вспышка молнии, а затем сразу же еще одна, но на сей раз золотая, а не белая. Двери распахнулись. В дверях много черных фигур, жрецов и жриц, а впереди всех Опарр. Он поднял руки и громко крикнул своим храмовым голосом:
– Хвала и любовь! Богиня в безопасности! Уастис невредима!