– Разумней ехать туда, – указал Мазлек. – Двенадцать воинов смогут защитить тебя лучше, чем один.
Он волновался о моей безопасности. Возражать было бесполезно. Мы погнали коней вперед и оставили старика стоящим в поле около облепленного голубями чучела, которое он поставил отпугивать птиц.
Вокруг нас сгустилась тьма. Между далекими гребнями скал светились голубовато-белые звезды.
– Мы не знаем, как давно они проезжали, – сказала я. – Возможно, они опередили нас на много дней.
– Не думаю, – возразил Мазлек. – У такого старика должна быть короткая память, однако он отлично их помнил.
– Мне скоро понадобится отдых, – предупредила я.
Он кивнул во мраке.
– Я найду безопасное место, а потом поскачу вперед к ним. Он подождет или вернется со мной.
– Так ли? Хотелось бы мне знать, Мазлек, станет ли он…
Но, конечно же, станет. Ведь я носила то, что принадлежало ему.
Вскоре после этого дорога пошла под уклон. И за скальными выступами возник новый красноватый свет.
– Костер, – пробормотал Мазлек.
Минуту спустя мы увидели впадину, на дне заполненную светом костра.
Это казалось явным, даже неосторожным. Я увидела движущихся за огнем лошадей, силуэт людей, сидящих на фоне скалы. Внезапно из кустов выскочили двое воинов, по одному на каждую узду. Третий стоял сзади с парой ножей наготове. Не столь уж он и неосторожен, в конце концов, раз расставил часовых. Схвативший за узду коня Мазлека ткнул его.
– Кто ты?
Мазлек спокойно ответил:
– Я – Мазлек, начальник стражи богини Уастис. Я препроводил ее к мужу.
Черепастые лица повернулись ко мне. Во мне не было ничего узнаваемого, ни золотой кошачьей маски, ни богатой одежды. И беременность стала очевидной с тех пор, как они меня видели в последний раз.
– Ну, – предложила я им, – пойдите и спросите у своего Владыки. Я думаю, он вспомнит меня.
Легкое колебание, затем они отвели наших лошадей в сторону и повели их по тропе в лагерь; воин с ножами шел позади. Во впадине было тепло и дымно. Один из наших проводников обошел костер и вошел в спрятавшуюся за ним пещеру. Я начала задыхаться, дым лез мне в горло и глаза. Мне хотелось убежать, и я несправедливо ругала Мазлека за то, что тот привез меня сюда. Проклятый Вазкор. Я не хотела, чтобы его ядовитая тяжесть опять подавила мою свободу.
Из пещеры вынырнул человек, а за ним последовал другой, высокий, худощавый, темный; под серебряными прядями волчьей головы его собственные черные шелковые волосы свисали длинными сырыми прядями. Он обошел костер и стал, глядя на меня.
– Добро пожаловать, богиня, – приветствовал меня он.
Когда он заговорил, я ошеломленно поглядела на него. Сухой, старый, опустошенный голос. Не голос Вазкора.
Мазлек стоял у моего стремени, подставив руку, чтобы помочь мне сойти с коня. Я спешилась.
– Устройте богиню поудобнее, – закончил неузнаваемый голос. Он кивнул, повернулся, чтобы уйти обратно в пещеру, и исчез.
– Так, даже он понимает поражение, – тихо произнес Мазлек. – Оно для него конец, и он это знает, – в тоне его прозвучала горькая радость, которую я могла бы разделить, если б он сказал это в дороге.
Я убрала ладонь с руки Мазлека и, обойдя костер, последовала за Вазкором в темную пасть пещеры. Там далеко в глубине висела кожаная завеса для уединения, а за ней слабо светил фитиль в масле. Я дала пологу упасть на место и стояла, уставясь на постель, сделанную из одного сложенного одеяла, на которой лежал он. Лежал совершенно неподвижно. Маска теперь исчезла, и лицо его выглядело болезненно-бледным под серо-оливковой кожей, и тени у него на лице, казалось, углубились. Если бы не открытые глаза, которые медленно повернулись, чтобы взглянуть на меня, он мог сойти за мертвеца. Губы его чуть растянулись.
– Как видишь, наша позиции, наконец, поменялись местами, – сказал он.
– Ты болен, – тихо произнесла я, не совсем веря в это.
– Да. Я болен. Но скоро мне станет лучше. Сожалею, что разочаровал тебя, богиня, – его взгляд немного сместился, перейдя на мой живот. – Хорошо, – произнес он, но это совсем не разгневало меня.
Воздвигнутые мной против него стены ненависти, конечно же, мгновенно рухнули. Его беспомощность тронула меня и вызвала сочувствие. Я подошла к нему и опустилась на колени рядом с ним.
– Что я могу для тебя сделать? Мне достать тебе чего-нибудь?…
Протянув руку, я коснулась его лица кончиками пальцев и, словно это послужило сигналом, тут же заплакала молчаливыми горькими слезами. Он тоже потерял то, что было ему дорого, какими б там ни были извращенными его желания и надежды. Пропащий. Он не мог даже выразить боли, которую испытывал. Он лежал под моим прикосновением, словно лед: Дарак, превратившийся в нефрит на дне шахты-гробницы, потому что я не смогла плакать по нему.