Я с трудом подыскала слова.
– Тафра, – сказала я. – Меня посылай жена Эттука – за едой для вождя.
Они забормотали и сбились теснее, и вскоре одна из них, довольно высокая и полногрудая, с яркой рыжевато-белокурой копной волос подошла ко мне и отвесила мне оплеуху. Снова раздался смех.
– Ты хочешь еда, – передразнила она меня. – Ты спрашивай меня.
– Тогда я спрашиваю тебя.
– Я спрашиваю – я спрашиваю – послушай эту городскую эшкирку, – снова передразнила она и сорвала аплодисменты. – Я дочь Сила, – сказала она. – Ты разгневала Сила. Тех, кто гневает провидца, не кормят среди палаток.
– Не для меня – а для вождя, Эттука.
Она снова небрежно ударила меня, и прежде чем я успела сообразить, что делаю, я ответила ей ударом на удар, и она оказалась лежащей на спине среди груды древесного угля для костра.
Женщины завопили и завизжали, а дочь Сила медленно поднялась и бросилась бы на меня, но гомон прервал еще один голос, и они застыли. Котта стояла у входа в свою палатку, и ее слепые глаза, которые, казалось, видали, безошибочно остановились по очереди на каждой из нас.
– Что за беду ты вызвала, дочь провидца? Она хочет лишь послужить вождю. Она теперь принадлежит Тафре, так что тебе следует держаться с ней повежливей.
Дочь Сила чуть приподняла вуаль шайрина и сплюнула на землю, а затем, явно символизируя что-то, растоптала слюну.
– Тафра, – отрезала она, – иноплеменная шлюха, – она отошла от костра и показала на ряд стоявших на огне котелков. – Бери, беловолосая.
Я прошла мимо нее, и она прошипела:
– Ты еще вспомнишь, кого ты ударила.
Одна женщина неохотно наполнила мне одно блюдо какай-то жидкой кашей, сильно отдающей козьим молоком, другое – зрелыми черно-красными ягодами, а в третье положила темный ржаной хлеб. Она также достала кувшин пенистого пива. Все это расставили на поднос из жесткой плетеной циновки и оставили на земле, предоставив мне поднимать самой. Когда я нагнулась, чья-то нога ударила меня в бок, и я упала.
Я не знала, которая из них это сделала, но Котта крикнула из своей палатки:
– Чтоб больше такого не было. Она ждет ребенка. Эттук не поблагодарит вас, если потеряет из-за вашей стервозности воина.
Я не знаю, как она поняла, что они сделали. Шума-то почти не было. Я подняла поднос и поспешила убраться от них обратно к раскрашенной палатке. Войдя, я обнаружила, что Эттук проснулся, сидит и злобно глядит на меня.
– Где тебя носило, сучка? – зарычал он. – Тебе пришлось самой ходить по ягоды и готовить, прежде чем ты смогла принести все это?
– Женщины, – заикнулась было я.
Он снова рявкнул, приказав молчать, и выхватил поднос, так что все жидкости из сосудов расплескались. И принялся запихивать еду себе в рот, в то время как Тафра наливала ему в окованную серебром чашу пиво. Внезапно он схватил ее за грудь почти так же, как схватил поднос. И рассмеялся. Тафра кивнула мне.
– Ступай теперь. Я прикажу привести тебя, когда ты мне понадобишься.
Я повернулась, вышла и стояла на резком свете солнца, превозмогая отвращение.
Женщины все еще окружали костер, за исключением дочери Сила, вероятно, отправившейся кормить отца. Котта тоже ушла в палатку.
Я прокралась по стану и нашла среди сосен узкий ручей, недалеко от палаток. Я гадала, не следует ли мне отправиться вниз по течению этого ручья, чтобы найти между склонами гор за деревьями русло реки, русло, которое приведет меня не к Эшкореку, а в конечном итоге на юг, к неизвестному морю. В конце концов, меня ведь ничто не удерживало здесь.
Я сделала полшага, и, казалось, путь мне преградила невидимая стена.
Уж не знаю, что это было – предвидение или всего лишь желание обрести безопасность, какой бы сомнительной она ни была. Я покачала головой, словно отказывая ручью и дороге, которую тот мог предложить, и снова вернулась в крарл.
В чем заключались мои обязанности, я выяснила достаточно скоро.
Я сидела в пыли неподалеку от палатки Козлы, ломая голову по поводу прегражденного пути у ручья, когда женщины позвали своих мужей и детей к трапезе у костровой ямы. Завтрак в постели им не полагался; он был привилегией Эттука и Сила, надо полагать, тоже. Один из воинов крарла побудил меня к действию, рывком подняв на ноги и съездив по уху за праздное сидение. Затем одна худощавая женщина, скорее обеспокоенная, чем недружелюбная, обязала меня подавать еду вместе со всеми другими женщинами мужчинам и мальчикам. В присутствии мужчин женщины стана могли есть, сидеть или даже стоять не двигаясь. У них это было традицией, тем не менее, они находились в большем рабстве, чем темнокожие. Даже я была меньше рабыней, ибо все во мне бунтовало, и хотя и ничего не могла поделать со своим жребием, я не принимала его с покорностью. А женщины крарла, даже девочки, принимали целиком и ни секунды не сомневаясь; даже дочь Сила, прислуживавшая вместе с остальными. Когда мужчины покончили с едой, то поднялись на ноги, вытирая рты, не удостаивая взглядом своих женщин, и пошли по своим мужским делам: готовиться к охоте (ибо эти дикари ели мясо, когда им удавалось добыть его), точить ножи, чистить коней и вообще вести важные разговоры и обсуждения, которые нам не полагалось слышать. Мальчики из кожи вон лезли, чтобы подражать им. Похоже, их мужская жизнь начиналась рано.