Теперь женщины доедали ошметки и объедки того, что осталось, и пока девочки шумно играли поодаль, они, в свою очередь, занимались чисто женской болтовней. Только это и дозволялось им – пустые разговоры о тряпках, вещах, детях, младенцах, предстоящей стряпне и предстоящих трудах, а также о мощи их мужей (либо в постели, либо на охоте или на войне); все это перемежалось сплетнями и злословием в адрес любой женщины, которая отсутствовала в данный момент.
Наибольшую злобу вызывала у них Тафра. Прислушиваясь к их разговорам, я узнала, что Эттук добыл ее год назад в бою из вражеского племени. Ее еще не приняли в свои – они называли ее иноплеменной сукой. Им не нравилось, что милость Эттука досталась ей, а не одной из них; не нравилась им и ее беременность, благодаря которой она могла еще больше утвердиться в его палатке, особенно, если родит ему сына.
Трапеза женщин, однако, продолжалась недолго. Вскоре они встали, и я вместе с ними, и отправились драить блюда и чаши и мыть их в том самом ручье, к которому я приходила раньше. В ходе этой работы я бессознательно подошла к той прежней границе и поняла, что упустила момент, когда можно было уйти, как часто бывало в прошлом, когда я собиралась бежать от надвигающейся беды, но какое-то обстоятельство или чувство препятствовали этому.
После мытья посуды наступил черед стирки одежды и одеял, полоскания и выколачивания этого пахучего тряпья о камни. Настал полдень, и я ожидала какого-то отдыха, но они развесили одежду сушиться на сконструированных для этой цели маленьких клетках из дерева, а затем побежали обратно в стан и занялись штопкой, ткачеством и другими утомительными трудами. Девочки проявили ко мне некоторый интерес, сводившийся, в основном, к поддразниванию, – подражая матерям, как мальчики подражали воинам в напускном безразличии. Теперь их отправили поиграть, и они убежали в сосновый лес, упиваясь своей короткой свободой.
Дочь Сила тоже стирала и сушила, и я каждую минуту ожидала, что она ударит меня или что похуже, но она ничего не сделала. А затем, когда мы шли к палаткам, она подошла ко мне и вполголоса прошептала:
– Я рассказала отцу, провидцу, о том, как ты ударила меня. Он разгневался еще пуще, чем прежде. В башне хранилось много золота, а твоя наглость заставила воинов забыть про это. Теперь слишком поздно возвращаться, ибо мы уже на Змеиной дороге и должны направляться на восток. Он нашлет на тебя порчу, эшкирская сучка. Твои кости и жилы исковеркаются, и ты будешь ходить калекой до конца дней.
Когда она сказала это, мне сделалось дурно, хотя ни малейшего уважения к возможностям Сила я не питала. Однако пожелание зла может причинить вред, если ненависть достаточно сильна. Но самое худшее, что можно сделать, – это помочь нападающему своей верой.
– Заклинания Сила-козла не повредят мне, – отозвалась я. – Я обладаю собственной магией – магией, которую я не обрушила на него прежде из сострадания. Пусть бережется он, а не я.
– Ты, – зарычала она, – ты даже не умеешь говорить на нашем языке.
– Есть и иные языки помимо того, что во рту. Твой отец, если он хоть чем-то похож на провидца, в чем я сомневаюсь, должен это знать.
Она умолкла, неохотно пережевывая сказанное мной. Через некоторое время она толкнула меня и поспешила уйти.
Мне пришлось тогда застыть на месте и сказать мысленно самой себе:
«ОН НИЧТО, И НЕ МОЖЕТ ПОВРЕДИТЬ ТЕБЕ. СМЕРТЬ НЕ МОЖЕТ ПОВРЕДИТЬ ТЕБЕ, А ЭТОТ СТАРИКАН МЕНЬШЕ, ЧЕМ СМЕРТЬ».