Я встала. У меня не было никакого желания смотреть, как возбуждается в огненном мраке жажда крови. Мы прошли средь теней к палатке и проскользнули внутрь.
– Если б они тебя обнаружили, девушка, – сказала она мне, – тебя бы ждали побои и, наверное, чего похуже. Даже дочь Сила должна прятать глаза в отцовской палатке, когда они покончат с ней.
– Когда они будут драться? – спросила я.
– Завтра. На рассвете. Это мужское дело.
Я рассмеялась.
– Я тоже дралась и убивала, Котта. Это дело дураков, а не мужчин.
А затем я застыла, сидя как каменная, ибо до меня дошла великая истина, вырвавшаяся из моих же уст, словно ее изрек кто-то другой. Я и в самом деле убивала, и не только мечом, но также и мыслью. Я в своей гордыне убивала и ранила, и из-за этого моя Сила покинула меня. В тот миг это сделалось для меня совершенно очевидным.
Я очистила голову и прошептала: «Что же я наделала?»
Котта ничего не сказала. Она забрала у меня шитье и принялась распарывать его.
Через некоторое время я сказала:
– Я тоже слепая, Котта.
Меня не волновало, поверила она мне или нет. Из моих уст потянулась медленная череда слов, в которых запутанно смешались Дарак и Вазкор, Асрен и Асутоо, Мазлек и Маггур, Сиркуникс и Театр военных действий. Она не могла понять, но почувствовала во мне потребность выговориться. Когда я умолкла, она тоже молчала. Мы тихо сидели час с лишним в темной палатке, в то время как снаружи в красном мерцании глухо топали воины, призывая своих богов и возбуждая гнездившуюся в них жестокость.
После этого я улеглась спать на одеяла, и вот тогда-то она и заговорила со мной, словно наш разговор не прерывался.
– А теперь и я тебе кое-что расскажу. Котта родилась слепой – это было в последние годы отца Эттука. Для крарла слепая бесполезна, как бесполезен мальчик-калека, ибо он не может воевать. Слепая в некотором смысле еще хуже, ибо она может родить слепых детей, и поэтому я не могла перейти к какому-то мужчине, если бы тот захотел меня, чего ни с кем не случилось. Но мне позволили жить, потому что я быстро научилась трудиться и могла делать большинство дел ничуть не хуже, а то и лучше, чем зрячие женщины. И я научилась выхаживать больных и помогать женщинам рожать, и поэтому я стала полезной. А теперь скажи мне, эшкирка, почему ты говоришь, что Котла слепая?
Я лежала в темноте и ответила, словно она подтолкнула меня:
– Котта не слепая.
– Да, – согласилась она. – Но Котта смотрит не сквозь два отверстия в голове, которые люди называют глазами. Котта смотрит внутрь, и там есть все. Я не знала, что я слепая, пока мне не исполнилось десять. И когда мне сказали, я не поняла, ибо я могла видеть, и думала, что все видят так же, глядя внутрь, а не наружу, – она распорола мое шитье по ткани и начала заново. – Какого цвета эта ткань? – спросила она меня.
– Синего.
– А вот что такое синее? Я никогда не видела синего. Но я видела цвета, которые ты тоже никогда не видела, как и все, смотрящие наружу. Я поворачиваюсь к небу и вижу птиц, но не такими, как видят их люди.
– У тебя в палатке, – тихо произнесла я, – когда я сняла маску, – какой ты увидела меня, Котта?
– Нечто, чего я никогда не видывала раньше. Положи ладонь в прохладную воду, когда день жаркий. Вот что я увидела.
– Котта, – резко сказала я. – Я безобразна, я страшнее всякого безобразия; неужели ты этого не увидела?
– Для тебя и для других – возможно, – отвечала она. – Но для Котты – красива. Красотой, какой я раньше не видывала. Красотой, подобной огню, хоть и не горит.
– Твое внутреннее око ввело тебя в заблуждение, – уведомила я ее.
За палаткой наступила тишина. Я поднялась с одеял и вышла спать под открытым небом, свернувшись среди камней, поддерживая руками ноющие груди. Ее слова мучили меня, и я убежала от нее.
Как горько, что она видела так хорошо, и все же так обманчиво. А завтра будут драться.
Глава 4
Я проснулась поздно, окостеневшая и замерзшая, несмотря на греющее солнце, и с ощущением дисгармонии – то ли в мире, то ли во мне самой, этого уж я не знала.
Я вышла в стан. Костры не горели, хотя от ритуала прошлой ночью осталось много пепла. Бродячая коза надменно уставилась на меня. Царило молчание. Это было странным; кроме козы и меня здесь, кажется, больше никого не было, и все же я чувствовала чье-то присутствие. Я пробиралась по неровной почве, еще больше перепаханной топающими ногами, кругом валялись оторванные кисточки и виднелись лужицы крови – следы совершенного ими воинского жертвоприношения, словно недоставало им человеческих смертей. Я добралась до ближайшей палатки, подняла полог и заглянула внутрь. Палатка пустовала. Я пересекла дорогу, уже созданную женщинами, ходившими взад-вперед с кувшинами к небольшому водопаду, протаптывая дублеными подошвами тропу. Еще три палатки, и в каждую я заглянула, но никого не нашла. Я добралась до водопада, где из пятнистой от лишайника скалы бил в постоянном хрустальном течении ключ, но никаких кувшинов и никаких признаков, что сюда сегодня приходили, я не обнаружила. По коже у меня поползли мурашки. Я много раз оглядывалась через плечо. Может быть, я проспала вторжение и захват? И все же, если их захватили, то почему я не услышала ни звука? И не встретила никаких признаков насилия?