К рассвету она потеряла сознание и лежала неподвижно. Лицо у нее посерело и сжалось, все тело взмокло от пота. Воды отошли час назад, и палатка сильно пропахла кровью. Котта массировала ей ноги, щупала живот, который непрерывно сокращался в схватках.
– Плохо, – заключила она. – Ребенок расположен неправильно. Этого-то я и боялась.
Я помогла ей перевернуть Тафру на бок и опустилась на колени, чтобы она могла прислониться спиной ко мне. Котта окунула медные инструменты в воду.
– Я сделаю это сейчас, – сказала она, – пока она ничего не чувствует.
Ты сильная. Если она очнется, ты должна удержать ее неподвижной.
Я обхватила руки Тафры и сжала их. Подошла Котта, и я отвернулась от того, что она делала, внезапно ощутив дурноту и слабость, несмотря на то, что я сама видела и вызывала смерть. Миг спустя я почувствовала, как тело Тафры вздрогнуло. Она очнулась.
– Держи ее, – выкрикнула Котта, но это оказалось очень трудно. Мои кости, казалось, с треском ломались от ее неистовых корчей, а затем она дважды дернулась и завопила, как не вопила раньше – бессмысленный вопль, в котором звучало обвинение. Между медных стержней родовспомогательных щипцов Котты лежало тело младенца, который в своей спешке на волю выбрался из утробы ногами вперед. Такое крошечное, это существо вызвало столь огромные страдания.
– У Эттука есть сын, – определила Котта.
– Все кончено? – прорыдала с зажмуренными глазами Тафра. – Все завершилось?
– Все кончено, все завершилось, – заверила ее Котта. Она перерезала ножом пуповину.
Я дала Тафре улечься на спину, и вскоре Котта мягко нажала на ее тело, и из него вышел послед.
Затем тишину нарушил другой шум, волнение, которые донеслись из забытого мира за пределами палатки.
– Они вернулись, – произнесла как во сне Тафра.
– Вернулись или нет, а ты теперь отдыхай. Эттук может и подождать со знакомством с собственным ребенком.
– Его сын, – проговорила Тафра. Она даже не открыла глаз, чтобы посмотреть на него, и все же она знала, что теперь находится в безопасности… Мать воина.
Я выскользнула из палатки посмотреть на них, идущих между скал, и ощутила головокружительное презрение. Они были пьяны, окровавлены и потрепаны, словно ястребы после боя в небе; они откидывали назад свои головы с рыжими косицами, чтобы напиться из кожаных бурдюков. Следом за ними шла цепочка долинных лошадей, нагруженных награбленным добром: оружием, едой, драгоценностями, и связка иноплеменниц, постанывающих от скотского обращения, которое они уже претерпели, и предчувствия того, что еще грядет. Они тоже были рыжими, из крарла, родственного этому.
Они перепрыгивали через изгородь, сшибая ее камни, и смеялись во все горло. Скоро выйдут из своего укрытия женщины крарла трепетать, восхищаться и устраивать героям пир. Стан из тихого и пустого превратился теперь в сплошное буйство разгула под только-только появившимся на небе солнцем.
Ко мне подошла Котта.
– Я должна пойти посмотреть их раны, – сказала она.
– Их раны? – я ощутила во рту горечь.
– Либо я к ним пойду, либо они придут ко мне. Позаботишься о ней у меня в палатке.
– Тебе лучше сказать Эттуку, что у него есть сын. Ему понадобится сообщить; он слишком мало стоил ему, чтобы он узнал о нем иначе.
– Наверное, даже и этого не стоил, – сказала Котта. – Ребенок мал и слаб. Сомневаюсь, что он переживет этот день.
Я вернулась в палатку и опустилась на колени около Тафры. Она спала, обессилевшая, но спокойная, и все же у нее был какой-то неживой вид; часть ее красоты увяла этой ночью, и вряд ли теперь возродится вновь. Мальчик лежал рядом с ней в одной из плетеных корзинок, которые они использовали для новорожденных. Я долго смотрела на него, но затем отошла и уселась в глубине палатки. Мой живот и позвоночник пульсировали одной болью, и я уже знала, что моя утроба близка к опустошению. Я не испытывала боязни, наверное потому, что слишком устала. Кроме того, казалось, Тафра родила за нас обеих, настолько ужасными были ее муки. Я не могла поверить, что то, что ожидало меня, может быть столь же тяжелым.