На стенах виднелись слабые силуэты, призраки картин. Я ничего не смогла на них разобрать. Мне требовалось мое утраченное зрение – то зрение, которое могло различать высеченные слова на пути Верховного Владыки, настолько стершиеся и смазанные, что никто другой не мог определить, что там вообще что-то написано. Я покинула стены и пошла к лестнице из белого мрамора. На первой ступеньке сидел, усмехаясь, второй воин-скелет.
– И тебе тоже мир, – прошептала я. Глубоко в глазницах, казалось, двигались глаза, а страшный рот смеялся. Я обошла его и направилась вверх по лестнице.
На первом уровне не оказалось ничего, только подобие выцветших стен, да и снег был сильнее. На втором уровне мне холодно задул в лицо ветер. Стены помещения пронзали пять открытых овальных дверных проемов. Я пересекла мраморный пол и вышла через один из них на кольцо-балкон пальца-башни. Балкон окружала очень высокая балюстрада, ее резной верх возвышался над моей головой на целый фут. Только рослые мужчины или женщины могли смотреть поверх этого кольца на зеленую долину. Я же могла видеть только небо, твердое и ледянисто-голубое, да верхушки гор под ним. Я медленно обошла балкон вокруг. Пол был выложен цветными камнями, красными, коричневыми, зелеными и золотыми, так же, как в разрушенном театре в Ки-уле, однако, узор выглядел более сложным, почти математическим. Я обходила балкон круг за кругом, не сводя глаз с цветной мозаики. Круг за кругом. До меня дошло, как во сне, что я могу ходить здесь вечно, пока не умру. Однако мозаика содержала такое разнообразие перспектив, что мне казалось, будто я пересекаю не одно и то же пространство, а прохожу над водой и вершинами деревьев и красными песками какого-то другого мира…
Спасла меня чайка, летящая в сторону суши. Она пронзительно закричала высоко над башней, словно предупреждая меня, наверное, из-за собственного страха перед этой долиной. Я пришла в чувство, убежала в овальную дверь и стояла в бледной комнате, тяжело дыша. Дура! Ведь я же знала наверняка, что в этом месте будет какая то магия и капканы для ловли всякого мозга и воли. Неужто я уже забила коричневые кости в траве?
Лестница все еще вела вверх, на этот раз прочь от дневного света. Я подошла к ней и начала подниматься. Здесь уже черный мрамор и темнота. И узость. Теперь мои сны стремительно вернулись ко мне, те сны, которые я утратила в Эзланне. Белый мрамор, ведущий к черному, а потом…
Я закричала в неудержимом приступе страха. В темноте я столкнулась лицом к лицу, грудь с грудью с третьим часовым. В отличие от двух других он стоял на ногах, уравновешенный каким-то непостижимым образом, в овальной пасти-двери, у которой кончалась лестница. Никакой возможности обойти, кажется, не представлялось.
– Мир тебе, древний, узнай и пропусти меня, – сказала я.
Мы стояли лицом друг к другу, и он высился надо мной, глядя злобным взглядом из провалов в черепе. И тут на меня накатил гнев, лютый и внезапный.
– Пропусти меня, – прошипела я скелету, словно тот был каким-то солдатом, а я – кошкой-богиней Белой пустыни, и, когда скелет остался на месте, отвесила ему оплеуху. Тот опрокинулся и закувыркался вниз по лестнице, гремя доспехами. У подножья твердый мрамор треснул, и череп в шлеме отделился от позвоночника и откатился прочь с глаз долой. Тут к липкому постоянному страху добавился новый страх. Я знала суеверную важность всех часовых – людей, поставленных караулить до смерти и даже после нее пустующие обители исчезнувших народов. И все же теперь дело сделано и с определенной целью. Я прошла через дверной проем в последнюю комнату башни.
В темноте был источник света. Он мерцал и вспыхивал, и по трем расписанным стенам играло множество разных цветов. Я не могла уделить времени этому свету, так как всем моим вниманием завладела роспись – картины были четкими, невыцветшими, но очень-очень древними, и когда я посмотрела на них, то задрожала всем телом.
На одной из стен картина изображала черную гору. Над ней покоилась пурпурная туча, а под ней лежала спящая женщина. Женщина с очень белым телом и такими же белыми волосами; и у нее не было никакого лица. Вместо него в камень вставили кусок нефрита. На второй стене вновь изображалась нефритовая женщина, одетая в зеленую мантию, оставлявшую обнаженными грудь и руки. Она держала в одной руке золотой бич, в а другой – серебряный жезл. Позади нее стояли трое воинов, одетых так же, как те скелеты, в позолоченные латы и зеленую ткань, с развевающимися под шлемами зелеными перьями. Насколько я видела, они не обладали никаким сходством с Маггуром, Гилтом или Келом; Мазлеком, Слором или Днарлом; Фетлином, Векслом или Пейюаном. На третьей стене женщина представала в последний раз, позади нее – символ заходящего кровавого солнца, а в обеих руках у нее нож, который я так хорошо помнила, – Нож Легкой Смерти, с острием, направленным ей в грудь.