– Я желал бы, чтобы это не было концом всего, что произошло, – тихо сказал он. – Я не хочу покидать тебя.
– И я тебя, – призналась я, – но никакого иного пути для нас нет.
– Да, никакого другого пути нет.
Казалось, я шла к нему из своего прошлого все годы, что путешествовала; а теперь, когда мы встретились и соприкоснулись, миг настал – и закончился.
Тут он подошел ко мне и поцеловал меня, однако без особой страсти. Не было никакого смысла в страсти или желании между нами. Для нас уже было слишком поздно. Эта была первая и последняя встреча.
Мы вместе прошли к шлюзу корабля и сходному люку, выходившему в долину. Он открылся для меня медленно, со скрипом, словно неохотно.
– Сьерден сказал бы, что его компьютер не хочет, чтобы ты уходила, – заметил Рарм.
Я выглянула наружу, и мир зиял передо мной, словно великая пустота, висевшая вокруг корабля.
Я на миг вложила свою руку в его, а затем отвела от него взгляд, посмотрев на долину. Сходной люк скользнул к земле. Я вышла наружу. Я не оглядывалась. Шла по камням и жестким мхам. Маленькие розовые цветы выступали, словно вышитые на транс звезды.
Я не оглянулась посмотреть ни на него, ни на корабль.
Добравшись до гребня долины, я услышала позади высокий стон. Я не обернулась. Я представила, как овальная посеребренная машина подымается, сверкая, с обгоревшей земли, подымается, подымается, высоко в голубое летнее небо, уменьшаясь, превращаясь в крошечный серебряный огонек, исчезая, уносясь прочь и прочь.
Звук растаял в воздухе. Окружившее меня безмолвие постепенно наполнялось другими звуками. Сперва застрекотал сверчок, вслед за тем – биение птичьих крыльев: это закружил над скалами коричневый голубь. Вскоре тысячи мелких верещаний, шорохов, шуршаний. Страх исчез.
Мир за гребнем был зеленым, путь вниз, к деревьям и далекому сверканию воды. И к пастбищам, наверное, тоже и к людям. К деревням, селам и городам, где люди сохраняли собственные разрозненные воспоминания о Сгинувших, где могли быть каменные чаши с горящим пламенем и золотые книги с выцветшими страницами, вобравшие в себя чувства вины, страха и надежды пережить Мор и породившие легенду о втором пришествии богов. Горячий натер обжег мое обнаженное лицо, взметнув пряди волос.
Я одна. Никто не стоит рядом со мной. У меня нет никакого Темного принца, едущего рядом со мной на колеснице и прижимающего меня к себе. У меня никого нет. И все же у меня наконец есть я сама. Я сама. И мне в данное время это кажется достаточным. Это кажется более чем достаточным.
Вазкор, Сын Вазкора
КНИГА ПЕРВАЯ
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
КРАРЛ
Глава 1
Однажды летом, когда мне было девять лет, змея укусила меня в бедро.
Я очень мало помню из того, что было после, только отрывочное ощущение времени и безумный жар, как будто все тело в огне, и как я метался, чтобы избавиться от него. А потом все кончилось, и мне стало лучше, и я снова бегал по зеленым склонам среди белых камней. Позже я узнал, что должен был умереть от яда змеи. Тело мое стало от него серо-голубым и желтым; хорошенькое зрелище я, должно быть, представлял собой. Однако я не умер, и от укуса не осталось даже шрама.
И это был не единственный случай, когда я соприкоснулся со смертью Когда меня отлучили от груди, я отрыгивал все, что мне давали, кроме козьего молока. Судьба другого ребенка на этом бы и закончилась, ибо жители крарла великодушно оставляют своих слабых на съедение волкам. Но я был сыном вождя дагкта от его любимой жены и, несомненно, мольбы моей матери спасли меня. Вскоре я окреп, и терпение моего отца было вознаграждено.
Я выжил в борьбе, и мои дни были наполнены ею. Когда я не сражался за свою жизнь, я сражался со всеми детьми мужского пола в крарле, поскольку, хоть я и был сыном Эттука, моя мать не была женщиной этого племени, а я с первого дня жизни был во всем похож на нее. Иссиня-черные волосы, шелковистые у нее и как львиная грива у меня, и ее черные глаза, глубокие как покров ночного неба.
Мои самые ранние воспоминания – о матери. Как она сидела и расчесывала мои волосы, раскинутые по плечам. Она снова и снова погружала деревянный гребень в эти космы, исполненная чувством собственничества всех матерей. Она гордилась мной, а я был горд тем, что она гордится мной. Она была красивая, Тафра, и она любила, как я облокачивался на ее колени, пока она расчесывала меня, и даже тогда, я помню, костяшки моих пальцев были покрыты кровью. Я порезал их о чьи-то зубы, которые я расшатал за то, что они обзывали ее. С самого начала я сознавал свою необычность и то, что выделяюсь из общей массы. Я не забывал об этом ни на час. Это укрепило и закалило меня, и научило держать язык за зубами, что потом очень пригодилось. Моя мать Тафра сверкала как звезда среди краснокожих и желтокожих людей. Даже ребенку, каким я тогда был, было ясно, что они ненавидят ее за ее обаяние и положение, а меня они ненавидели как символ. Когда я сражался с ними, я сражался за нее. Она была скалой за моей спиной. Моей мечтой было превзойти их всех, чтобы утвердить ее права и заслужить ее одобрение. Это мое желание превосходства и нелюбовь распространялись и на отца.