Конь тоже успокоился. Он стоял, вздыхая и потряхивая головой, как будто смущаясь за свою прежнюю дикость. Он перебирал копытами, как будто исследовал их или ощущение того, что они стоят на твердой почве.
Он выбросил мерзость, которую они ему дали, и усеял ею всю равнину; у дерьма был зеленоватый цвет и кислый запах. Может быть, в конечном счете, это извержение вылечило его, а не моя волшебная сила.
Я дрожал, как будто мне нужна была пища или женщина. Потом дрожь прошла, и я огляделся вокруг. Придворные Эррана были в растерянности. Некоторые подбадривали меня, как мне неясно помнилось, когда я бесстрашно рванулся к голове жеребца, но происшедшее было выше их разумения.
Золотой Медведь выступил немного вперед, несомненно, пытаясь разобраться и разгадать загадку.
Я соскользнул с коня и крикнул одному из грумов с разинутыми ртами, чтобы он подошел и укрыл жеребца, потому что от него все еще шел пар на ледяном ветру.
Я пошел прямо к Золотому Медведю Демиздор. Я больше не был зол или ошеломлен. Я точно знал, что будет дальше.
В парке я не носил меч, брал только нож для разрезания веревки или чистки лошадиных копыт от грязи. Я вонзил этот нож по самую рукоять в живот Медведя и наблюдал, как он извивается и шатается, пытаясь вытащить его, наконец, он покатился на истоптанный снег и умер.
В городах бронзовая маска не убивает золотого подданного своего господина.
Таков порядок, без всяких исключений.
Мне кажется, я потерял рассудок, когда, вытерпев пребывание в клетке, в то время как следовало отказаться, теперь я отказывался, когда следовало стерпеть. Как и многие до меня, я действовал не в нужный момент и не правильным образом, потому что я должен был действовать раньше и не сделал этого.
Мой гнев иссяк. Я был только непреклонен, сознавая, что все потерял, скорее всего и жизнь тоже, и мне не от чего было отказываться.
Меня привезли назад во дворец Эррана и бросили головой вперед в мою комнату с абрикосовыми окнами. Всякое оружие было убрано, кольцо-ключ изъят; меня заперли.
Вскоре меня посетил Эрран с тремя серебряными командирами.
– Я разочаровался в тебе, – сказал он, – ты глупец.
Я сказал:
– Я расстроил твои планы, потому что ты сделал меня игрушкой идиотов. Тебе следовало лучше разобраться во мне. Глупец ты, мой повелитель.
– Посмотрим, – сказал он.
Он прохаживался передо мной совершенно свободно и без опаски, как будто ему нечего было бояться. Совершенно очевидно, что убивать его мне не имело смысла; слишком много было желающих занять его место.
Он взял одну из книг, лежавших на столе. Он сказал:
– У тебя появился хороший вкус к городским вещам – литература, музыка, любовь… Некоторое время назад, когда я вырвал тебя из рабских тисков Кортиса, кажется, я говорил тебе, как меня зачаровал и заинтриговал процесс заживления твоих ран. Так как ты нарушил закон и должен быть наказан за это, я решил заодно и узнать ответ на мой запрос. Другой пользы мне от тебя не может быть.
У меня пересохло во рту. Я был бы действительно дураком, если бы не понял, что мне уготовано. Он сказал, спокойно и без лишней холодности, и без возбужденности Зренна:
– Сначала я отрежу твою правую кисть, мой Вазкор. Я смогу тогда сам убедиться, как и ты, кстати, до какой степени твое тело способно восстанавливать ткани. Потом я выну твои глаза, извлеку твой язык и отрежу дыхательное горло. Если ты это переживешь, мои врачи вынут твои внутренности. Естественно, ты можешь умереть от шока прежде, чем мы дойдем до этого. Если ты выживешь и сможешь восстановиться – что является спорной и экстравагантной мыслью, – возможно, я восстановлю тебя в качестве своего подчиненного. Было бы недальновидно не сохранить такой приз – совершенно неуязвимый витязь.
Ужас черным червем подступил к горлу, но я не хотел, чтобы он видел это. Я сказал:
– Когда будешь на смертном одре, Эрран, молись, чтобы никогда не встретиться со мной там, куда ты пойдешь.
Он отмахнулся жестом, который говорил: а-а, он опять стал дикарем.
Что это за чушь о встречах после жизни? Вслух он сказал только:
– Мы начинаем завтра на рассвете. На сегодня тебе принесут пищу и напитки, женщин, если хочешь. Наслаждайся своими ощущениями, пока они у тебя есть.
Закат покраснел за толстыми стеклами западного Окна, но вспыхивал яркими оранжевыми огнями сквозь разбитый хрусталь.
Этот странный и контрастный рисунок был результатом моей ручной работы, которую я выполнял над окном с помощью скамьи, стола, бронзовых чаш и кувшина. Тщетно. Свинец держался. Стекло раздробилось на части, но ни одна не годилась на оружие.