Очевидно отвращение вытеснило милосердную часть моих колдовских сил, но не для меня, так как я тотчас же вылечился от раны, нанесенной мне ребенком, а для других. Я мог бы убить бедного звереныша.
Хессеки погрузились в молчание. Я махнул Каю рукой, чтобы он шел дальше, но спросил, куда он меня ведет.
– Недалеко, – ответил он. – В место, священное для нас. Ребенку предстоит умереть, повелитель?
– Он и так уже почти мертв. Объясни, что это за святое место?
– Могила, – сказал он так естественно, как другой сказал бы: «Дом моего соседа».
Больше я не заглядывал в его мысли; его смятение уменьшилось до простой нерешительности, и хотя раньше я не чувствовал беспокойства, будучи, как мне казалось, непобедимым, темнота, вонь и несчастный вид здешних мест вдруг страшно опротивели мне.
Минуты три спустя мы добрались до нужного места.
Тропа выходила к хессекскому кладбищу, когда-то единственному в старом городе. Ворота из украшенного орнаментом ржавого металла открывали вход в каменный коридор, местами освещенный незакрытыми факелами, горящими бледно-желтым пламенем. Конец коридора был перекрыт двойными дверями из меди, рассыпавшейся от старости в голубоватую пыль, за ними – прямоугольный ритуальный зал для похорон, завешанный драпировками из древнего паутинного шелка. У дальней стены этого уютного гнездышка стояли три скамьи из камня, украшенного завитками, на них в живописном беспорядке лежали позеленевшие человеческие кости.
В благоуханном доме смерти появляться обычно не очень весело.
– Кай, – сказал я, – это не похоже на укромное место, где я хотел бы поселиться.
– Прошу терпения, мой повелитель, – сказал Кай.
Он раздвинул хрупкие занавеси, за ними открылась еще одна комната, тоже освещенная факелами, но совершенно пустая.
Я прошел в эту комнату, и занавеси сдвинулись за моей спиной, оставив меня одного.
Одновременно в дальнем конце комнаты открылась потайная дверь. Эшкорекская уловка. Но в дверях появилось нечто, заставившее меня забыть об Эшкореке.
Первой двигалась фигура в черном – человек на четвереньках, – его голова была, как у зверя, опущена вниз, на шее – ошейник. За ним, держа поводок, шел другой, тоже в черном, но во весь рост; его лицо было украшено узорами, как мне показалось, из граненых изумрудных бусин. Последней шла женщина.
В ее волнистых волосах извивались гадюки – украшение из полированной бронзы, имевшее достаточно натуральный вид, а в дрожащем свете – и слишком натуральный. Казалось, змеи шевелятся. На женщине было платье из очень тонкого льняного полотна, свет факелов проникал сквозь пего, как сквозь воду, освещая ее серебристое тело. Пояс на талии, украшенный зелеными и алыми драгоценными камнями.
Она остановилась, закрыла лицо руками и склонилась передо мной. На ней не было ни покрывала, ни косметики. Когда она подняла глаза, я узнал ее.
Это была Лели.
Глава 8
Человеческое существо на полу зарычало. Оно подняло лицо, раскрашенное черными отметинами, как у тигра, края его зубов были заострены, а дикий взгляд блуждал. Он был одержим навязчивой идеей, случайной или намеренно вызванной, и представлял себя зверем. Со мной заговорил человек с маской из зеленых бусин, державший зверя.
– Добро пожаловать, повелитель. Мы рады, что ты здесь, рады, что ты пришел по своей воле.
– А она тоже по своей воле пришла? – спросил я.
Лели улыбнулась, и холодные пальцы пробежали по моим плечам. Эта девушка, которую я создал из старческой плоти, была действительно красива. Даже слишком красива, если вспомнить, что было вначале. Это чистое алебастровое лицо, как у новорожденного младенца, ничем не тронутое.
– Она должна быть нашей жрицей, – сказал мужчина. – Нашим символом.
– Символом чего? – спросил я.
– Она была стара – ты сделал ее молодой, сильной, благословил ее. Хессек тоже стар.
– И мне надо сделать хессека молодым и сильным? Потому что я – бог-дьявол, которому вы поклоняетесь.
Я заметил, что изумрудные точки на щеках и на шее мужчины были не бусинами, а сушеными блестящими жуками, которые сверкали в свете факелов. Он, вероятно, был кем-то вроде жреца, и жуки-украшения на его лице и человек на поводке должны были служить знаками его власти. Похоже, это был мой жрец. А Лели – моя жрица.