– Ты! Кто тебе позволил соваться в это? – завизжала она. Это явно было ее делом, и ей не понравилась такая конкуренция. Тут мне кое-что пришло в голову, но в тот момент у меня не было времени думать об этом. Все травы рассыпались, а она драла мне волосы, колотила по груди и пыталась цапнуть ногтями, но те были короткими и не причинили большого вреда. Она превосходила меня ростом и весом, но я обладала большей силой, а она на это не рассчитывала. Я сжала ей руки, а потом обхватила за талию, открыла полог и вышвырнула ее. Летела она недалеко, и я нацелила ее на кучу ковров, сваленных сушиться у костра, но от удара у нее, надо думать, все кости застучали. Она завопила и завыла, и на ее крики сбежалось много женщин и несколько мужчин.
Казалось, мне грозила беда, когда раздался холодноватый голос, потрескивающий как змеиная кожа в сухих тростниках.
– Что же стряслось? Изнасилование или ко мне в фургон забрался волк? Воцарилось молчание, толпа расступилась и пропустила Уасти. Никто не говорил и не пытался остановить ее, когда она подошла к коврам, девица подняла руку и коснулась се запястья.
– Целительница! Она смешивала травы «Дарители жизни» – я видела.
– Ну и что? Я попросила ее об этом.
– Попросила ее?.. Но это же была моя работа, – взвыла, побледнев, девица.
– Значит, она больше не твоя, нахалка. Отныне можешь приносить еду и воду, и не более.
– Целительница! – завопила девица, хватая ос теперь за рукав. Уасти отцепила ее.
– Если я решу по-иному, то скажу тебе, – сказала Уасти. – А до тех пор – ты только кухарка.
Девица скорчилась в комок и зарыдала.
Я очень рассердилась на Уасти, так как поняла, что было у нее на уме – лишить работы того, кто в ней нуждался, и дать ее тому, кто ее не желал. Она вошла в фургон, бросила свою сумку с зельями и уселась на деревянный пол.
Я села у полога и спросила ее:
– Зачем это делать? Она же много лет служила тебе и училась твоему ремеслу.
– Зачем? Затем, что она дура и слюнтяйка. Много лет, говоришь? С двенадцатилетнего возраста, всего пять лет, и усвоила она немного. У нее нет к этому природных способностей. И в пальцах ее нет Прикосновения. Я уж думала, что ничего лучшего все равно не подвернется.
– До недавних дней, – уточнила я.
Уасти неопределенно пошевелила руками.
– Это еще надо посмотреть.
Черная кошка потерлась об меня по пути на свое законное место у нее на коленях.
– Кошке ты понравилась, – заметила Уасти. – Та, другая, ей никогда не нравилась.
– Уасти, – возразила я, – я не целительница.
– Не целительница? О, да А камень – не камень, а море сделано из черного пива и люди бегают задом наперед.
– Уасти, я не целительница.
– Ты странная, – поправила меня она. – В глазах у тебя больше силы, чем в пальцах, а в твоих пальцах больше силы, чем в моих, и ты позволяешь ей пропадать втуне.
– Нет у меня никакой силы.
– Но тебе уже доводилось исцелять. Да, я знаю об этом. Я чувствую, как от тебя пахнет этим.
– Не исцеляла я. Все делала их вера в то, что я могу исцелить, а не то, что я предпринимала.
Я произнесла это прежде, чем успела удержать вырвавшиеся слова, и Уасти чуть улыбнулась, довольная, что я связала себя признанием. Тут я очень рассердилась, и вся боль, страх и ошеломленность дружно обрушились на меня. Кому как не мне знать, что показывая другому его страхи, обнаруживаешь и собственные? Однако я тут ничего не могла поделать. В фургоне было темно, пологи опущены, блестели только яркие глаза Уасти да яркие глаза кошки – два над двумя.
– Уасти, целительница, – сказала я, и голос мой был бледным твердым лучом, пронзившим эту темноту. – Я вышла из чрева земли и жила с людьми в приданном мне ими облике, которого я не выбирала. Я была богиней и целительницей, разбойницей и воином, а также лучницей и возлюбленной, и пострадала за все это, и мужчины и женщины, загнавшие меня в тиски, причинившие мне страдания, тоже пострадали из-за меня. Я не буду больше бегать между оглоблями. Я должна принадлежать самой себе и никому другому. Я должна найти сородичей моей души прежде, чем меня испортит засевшее во мне черное влечение. Ты понимаешь, Уасти караванного народа?
Две пары бусинок из яркого льда молча глядят на меня в ответ – бесформенное существо, видящее, ждущее.