В гареме халиф Гарун аль-Рашид играет в шахматы с любимой женой. Проигравший выполняет желание победителя. Любимая жена проигрывает и, выполняя желание халифа, танцует перед ним обнаженной.
«Неплохо. Хоть бы раз эта дрянь танцевала передо мной обнаженной. Где там! Она и в постели гасила свет».
Потом проигрывает халиф, и любимая жена велит ему поцеловать руку ее служанке. Халиф приходит в ярость, швыряет факел на пол, от факела загорается покрывало служанки.
«А немецкий язык у этого Домета превосходный. Да и пьеса подходит».
От возбуждения Гепхард забегал по кабинету.
«Экзотика! Восток! А чего стоит араб, пишущий по-немецки!»
Плюхнувшись в потертое кресло, Гепхард взял еще одну пьесу.
«„Валтасар“. Валтасар… Валтасар… Что-то связано не то с битвами, не то с пирами… Тоже в самый раз!»
Гепхард начал читать.
Погрязший в грехе Вавилон. Безумный царь Валтасар, опьяненный кровью своих жертв, включая собственную мать, действительно устраивает пир.
«Ну, у него пир, а у нас будет оргия. Световые эффекты, роскошные декорации, голые женщины, сумасшедший Валтасар — насильник и убийца, а на белой стене — кровавые буквы! Публика же будет визжать от восторга! Аншлаг обеспечен».
Наутро в пансионе фрау Хоффман раздался телефонный звонок.
Фрау Хоффман на цыпочках подошла к двери герра Домета и несмело поскреблась:
— Герр Домет, вас просит к телефону герр директор театра «Красная лампа».
Домет выскочил в коридор.
— Слушаю, — еле выдохнул он.
— Говорит Гепхард. Я прочитал ваши пьесы, герр Домет. Вы — замечательный драматург. Приходите, мы все обсудим.
Домет чуть было не расцеловал фрау Хоффман, которая, как всегда, подслушивала разговоры своих жильцов.
Франц Гепхард встретил герра Домета у входа в театр. Он сиял заранее отрепетированной улыбкой.
— Дорогой герр Домет! Блестящие пьесы, замечательные образы! Этот плотоядный Гарун аль-Рашид просто живой. Да и Валтасар. Ну, все женщины у нас, конечно, будут голыми.
— Зачем же все? — удивился Домет. — Я имел в виду только…
— Разумеется, разумеется, дорогой герр Домет. Ваши героини и одетые поразят зрителей, а раздетые — сразят наповал. В «Валтасаре» есть все, чего хочет наш зритель: смерть, насилие и кровь. Люди озверели, дорогой герр Домет, и хотят видеть то, чего они сами сделать не решаются…
— Но у меня в пьесах этого нет.
— Так будет, герр Домет. Будет кровь — будет аншлаг. Будет аншлаг — будут деньги.
Гепхард захохотал и обнял Домета за плечи, прежде чем перейти к главному вопросу.
— У нас тут есть небольшая, чисто техническая загвоздка. Так, мелочь. Дело в том, что гонорар…
— Я понимаю, — перебил Домет. — Гонорары у вас небольшие. Но меня это не смущает.
— Видите ли, время сейчас такое, что я не могу заплатить вам даже аванса. Но я не сомневаюсь, что зал будет переполнен, и после премьеры я расплачусь с вами сполна. А пьесы мы начнем репетировать прямо на этой неделе.
На первой читке Домету аплодировали, а ведущая актриса, фрейлейн Эдит Визе, даже поцеловала его.
Пьесы репетировали параллельно, чтобы выпустить их в одном сезоне. Домет не пропускал ни одной репетиции. Его познакомили с актерским составом, и он сразу пришел в восторг от мрачного Хельмута Кребса с громоподобным голосом в роли Валтасара, и от коварного Курта Пелеманна — халифа, и конечно же от полногрудой Эдит Визе — любимой жены халифа.
Домет сидел рядом с Гепхардом и упивался своей пьесой.
Торжественно заведя Домета в кабинет, Гепхард показал ему еще пахнущие типографской краской афиши.
— Ну, как?
У Домета перехватило дыхание. На фоне смуглого тела восточной танцовщицы большие красные буквы: «Азиз Домет. „Игра в гареме“». И черные буквы помельче: «Пьеса в одном акте. Постановка Франца Гепхарда».
Вернувшись в пансион, Домет повесил у себя в комнате афишу. Он не мог от нее оторваться. Читал ее вслух, потом — про себя, потом снова вслух. Проводил пальцем по своему имени, а танцовщица ему то улыбалась, то подмигивала, становясь похожей на фрейлейн Визе.
Приглашения театральным критикам были разосланы заранее. Захватывающие интервью Гепхарда появились в вечерних газетах. Поговаривали, что «Красная лампа» поставила что-то чересчур пикантное и на сцене будут голые арабы. Опытный Гепхард вызвал наряд полиции на случай скандалов.
В день премьеры оказалось, что нет занавеса: один из рабочих сцены спустил его на черном рынке. Пришлось расписать наспех сшитые холстины.