В такой обстановке арабы и евреи начали готовиться к выборам в городское Законодательное собрание.
Азиз Домет был далек от политики. После Берлина Хайфа казалась ужасно провинциальной. Большинство евреев, конечно кроме выходцев из Германии и его соседей из Вади-Ниснас, не носят галстуки; на весь город всего два банка — «Англо-палестинский» и «Барклис», один кинотеатр «Ора», он же — «Народный дом», и три кафе, из них два — еврейских и одно — арабское. Ни кабаре, ни настоящих театров, одним словом — провинция. Но Домет не сомневался, что со временем трудолюбие евреев-мечтателей превратит захудалую Палестину в часть Европы, а Хайфу — в Баку. С другой стороны, провинциальный уклад жизни позволял сосредоточиться на работе. Нет, не в школе, конечно, где он поневоле морщился, когда ученики произносили немецкие слова, а заработка едва хватало, чтобы прокормить семью. Оживал Домет за письменным столом после того, как закрывал дверь, чтобы не слышать ни глупостей Адели, ни плача Гизеллы.
Адель хотела богатой жизни, вечно жаловалась, ходила надутая.
— Ты разве не видишь, что я донашиваю старье, которое привезла из Берлина? Ты же мне еще ни одного платья не купил!
— Вот и донашивай. Сама же говорила, что отец тебя так воспитал.
— Ты что, издеваешься? Мне тут и выйти некуда, и поговорить не с кем. Хоть бы кто-нибудь по-немецки понимал!
— А доктор Урбах?
— Вот еще, буду я с евреем разговаривать!
— Он же у тебя роды принимал!
— Подумаешь! Это же — его работа. Он за это деньги получает.
— Ну, и дрянь же ты! Все деньгами меряешь!
— Сам ты — дрянь. На папочкины денежки кто позарился?
— Да вы же меня просто надули!
— Ага, значит, я права, значит, ты не на мне женился, а на деньгах, и еще меня дрянью обзываешь! Постой, куда ты? Азиз! Куда ты? Опять к своим евреям? Только с ними все время и проводишь. Все разговоры только о них. Думаешь, тебе от них какая-нибудь польза будет? Черта с два! И не смей хлопать дверью!
Домет пошел к матери, перебирая в голове одни и те же мысли.
«И это — семейная жизнь? Господи, как надоело все время слышать ее крики! Как хочется тишины! Как хочется быть одному!»
— Опять поругались? — с порога спросила мать, взглянув на сына.
Домет опустил голову.
Они сели за стол и начали есть.
— Чего она теперь от тебя хочет?
— Хорошей жизни. Ходить в гости, в рестораны.
— Слава Богу, что соседи ее не слышат.
— Но Адель тоже можно понять. Целый день одна с ребенком, поговорить не с кем. Она же не понимает ни слова по-арабски.
— Могла бы и выучить. А если не выучила, пусть с тобой говорит. Ты — ее муж.
— Со мной она уже наговорилась. Теперь хочет с другими. С тобой, вот. Ты же — ее свекровь.
— Мальчик мой, я уже в том возрасте, когда и учиться бесполезно, и волноваться вредно. Ты же знаешь, что у меня на примете была для тебя другая невеста. И красивая, и хорошо воспитанная, и богатая. Зачем тебе понадобилась немка?
— Ну, мама, что плохого в том, что Адель — немка?
— Плохого, может, и нет, но ты не хуже меня знаешь, что она — чужая.
— А что ты сказала бы, женись я на еврейке?
— Хоть на еврейке, хоть на немке — никакой разницы нет: жениться нужно на своих.
— Может, ты и права.
— А твоя невеста еще не замужем, — оживилась мать. — Поговорить с ней?
— Это еще зачем?
— Затем, что с чужими счастью не бывать. Попомни мои слова. Конечно, Адель родила мне внучку. А лучше бы внука.
— Может, она еще родит тебе и внука.
— А ты этого хочешь?