МУЛЛА:
Крест раскинул свои гигантские руки по всему небосводу, и Полумесяц съежился (…).
КОРОЛЕВА:
Потому что вы (…) отказываетесь от западной цивилизации.
МУЛЛА:
Западная цивилизация! Когда только она даст себе труд познакомиться с нашей цивилизацией? Вы хоть раз были в нашем квартале?
КОРОЛЕВА:
Мои фрейлины против того, чтобы я туда ходила.
МУЛЛА:
Еще бы! Там вы не найдете ни хулиганов, ни курящих и полуобнаженных женщин, ни торговцев вином — только наших сапожников и хозяев кофеен. Они сидят на коврах, никогда не повышают голоса (…) и лишь муэдзин громко созывает на молитву, да еще ученики громко скандируют стихи из Корана.
В нашем квартале люди чисты душой и телом, в нем царят гостеприимство и любовь, в нем все равны — богатый и бедный (…) А нас называют свиньями, которых надо выгнать из Европы! Но Аллах милосерден, Он сделает так, чтобы вы поубивали друг друга и солнце цивилизации, которое взошло на Востоке, зайдет, обагренное кровью, на Западе, только для того, чтобы снова взойти на своей древнейшей земле (…).
Как видите, дорогой господин Домет, те, кто говорят, будто я — враг арабов и хочу изгнать их из Палестины, не правы.
Единственное, чего я хочу, это соглашения, по которому большая часть Палестины должна быть отведена под Еврейский очаг. Большая — только потому, что у Вашего народа уже есть миллионы квадратных миль, на которых он может восстанавливать свою славу. Но, как Вы сами заметили, с людьми трудно говорить, опираясь на доводы рассудка. Тем более я ценю Ваше отношение к моему народу, которое являет собой исключение из правила».
Домет не мог прийти в себя от восторга: «еврейский Диккенс» обращался к нему со словами похвалы.
10
Ободренный поддержкой Зангвилла, Домет сел за новую работу. Как это всегда с ним бывало, в голове пронеслась и исчезла не то мысль, не то какие-то слова, и на сей раз ему захотелось написать роман. Широкое полотно о его жизни и о жизни арабов и евреев в Палестине. Найдется место и для его сокровенных мыслей о кровной близости арабов-христиан с евреями. Название «Огненный столп», этот библейский образ, пришло сразу.
Домет долго размышлял над началом, пока не вспомнил о той картине, которую увидел с палубы подплывавшего к Хайфе парохода, когда он возвращался из Германии.
На берегу пусто. Ни единого домика. И вдруг — прямо в море гора Кармель, и на самой вершине как корона — монастырь. Хайфы еще не видно. Корабль начинает медленно разворачиваться, на севере сверкает Акко, а еще севернее — белая скала Рош ха-Никра. Как в театральных декорациях, на заднем плане — Галилейские горы, а за ними — заснеженная вершина Хермона. Такой пейзаж может только присниться! И вот у подножия горы Кармель появляется Хайфа. По всему телу бегут мурашки от двух слов, которые он твердит про себя и незаметно начинает повторять вслух: «Я дома!» Вот и первая фраза есть. За ней все пойдет как по маслу.
На том же пароходе, на котором из Европы возвращается домой главный герой романа, араб-христианин доктор Раджиб, едут евреи. И мысли Раджиба о родном доме откликаются на их возгласы: «Эрец-Исроэль! Эрец-Исраэль!» Эти евреи еще никогда тут не были, а плачут так, будто тоже возвращаются домой.
Раджиб знакомится на пароходе с еврейской красавицей Авигайль и с первого взгляда влюбляется. Но он теряет ее след в толпе встречающих. А еврею, которого зовут Эфраим, не дают разрешения сойти на берег, и он прыгает за борт, чтобы вплавь добраться до заветной земли.
Домет списывал героя с себя, наделяя его своей биографией. Как и Домет, Раджиб учился в университетах Вены и Будапешта. Как и Домет, по возвращении из Европы он еще на пристани попал в объятия матери и братьев. Как и у Домета, в книжном шкафу просионистски настроенного доктора Раджиба стоят дневники Герцля, «История еврейского народа» Греца, книги Макса Нордау, Мартина Бубера.
В первый же вечер за празднично накрытым столом в доме Раджиба начались споры об отношении к евреям. Их ненавистники твердили, что евреи хотят изгнать из Палестины всех арабов, а их сторонники призывали оценить еврейский вклад в освоение заброшенных земель Палестины. В этой пестрой компании были и те, кто ратовал за насаждение единого арабского языка для всех жителей Палестины, и араб, который гордился тем, что говорит по-французски, «как все образованные люди».