Боясь потерять Лину из виду, Домет изо всех сил старался пробраться к ней. Стоявшие перед ним мужчины что-то возмущенно кричали, наверно — «Куда лезешь?». Он же только и мог что повторять «битте, битте» и глупо улыбаться. Домет сам не понимал, как ему удалось добраться до Лины.
— Это вы? — удивилась она.
— Это я.
Толпа совсем прижала его к Лине. На него пахнуло папиросным духом, от которого по телу прошла судорога желания. Лина понимающе посмотрела на него и громко расхохоталась.
— Азиз, хотите пойти…
«Ее комната. Постель».
Домет задохнулся.
— …к морю, — закончила она фразу и, увидев его разочарование, снова захохотала.
— Я же вам тогда сказала: «на ночь». А вы не поверили? — она взяла его под руку.
— Не поверил.
— Напрасно. Но не буду лишать вас надежды. Иначе мужчины перестают ухаживать и становятся грубиянами.
На берегу моря было много народу. Некоторые смельчаки даже купались. Невдалеке, уходя в сторону Яффо, прямо на пляже начинались ряды палаток, в которых жили новые репатрианты.
Лина собрала волосы в узел, сняла сандалии, повернулась к Домету и взяла его за галстук.
— Раздевайтесь, Азиз.
«Нет, она определенно издевается надо мной».
— Не обижайтесь. Согласитесь, что на пляже пиджак с галстуком выглядят как-то странно.
— Вы что, читаете мои мысли?
— Но я же вам уже говорила, что вижу мужчин насквозь.
— Тогда скажите, чего мне сейчас хочется больше всего?
— О, это совсем просто. Переспать со мной еще раз.
«В этой русской женщине какая-то мужская грубость. Ну, пусть она угадала, но зачем же днем говорить то, что и ночью не всегда скажешь. И почему ее грубость возбуждает меня, а не отталкивает?»
— Почему вы замолчали, Азиз? Я вас опять шокировала? Угадала?
— Угадали. Но вы сказали о надежде.
— Ах, Азиз, Азиз. Вы — романтик, а я — циник. Я сбежала от большевиков, потому что мне хотелось хлеба, а они кормили меня, как и всех, лозунгами. Я хотела жить, как хочется мне, а они хотели, чтобы все жили, как хочется им. В том числе и я. Вот я и сбежала.
— Но почему сюда? Вы — сионистка?
Она покосилась на него, едва сдерживая смех, и промолчала.
— Понимаю, что вопрос смешной. Мне еще тогда показалось, когда я впервые вас увидел, что вы — заморская птица, прилетевшая перезимовать в теплые края.
— Вам правильно показалось. Просто зимовка затянулась.
— Вы хотите сказать…
— Что скоро я отсюда уеду. Друзья зовут меня в Берлин. Вы бывали в Берлине?
— Да. Только недавно оттуда вернулся. Я люблю Берлин. А я-то думал, что евреи приезжают сюда навечно.
— Евреи, но не я.
— Вы — не еврейка?
— Еврейка. Просто от моего еврейства ничего не осталось, кроме фамилии. Я — человек мира, Азиз. Границы, флаги, лозунги, коммунизм, сионизм — все это не для меня.
Лина хотела сесть прямо на песок, но Домет подстелил ей пиджак и сел рядом. Некоторое время слышен был только прибой. Мимо прошел вальяжный мужчина с тяжелой резной тростью и осмотрел Лину с ног до головы. Промчалась стайка детей. Пробежала большая черная собака, волоча по песку поводок.
— Бабушка говорила, что человек должен держаться своего круга. Вопрос только в том, какой круг мой? Вам, Азиз, легче: вы — араб, и все тут. А я только числюсь еврейкой.
Домет горько усмехнулся.
— Все не так просто, Лина, как вам кажется.
— Но вы же — араб?
— Араб, который родился в Египте у родителей из Ливана. Для египтян я — ливанец, для ливанцев — египтянин. Для арабов-мусульман я — христианин, для арабов-христиан — лютеранин. Я вырос на немецкой почве. Моя культура — немецкая. Но для немцев я — араб, а для арабов — немец.
— Мы с вами — белые вороны, Азиз. Мы всегда и везде чужие. Впрочем, если хорошенько подумать, все люди друг другу чужие. Возлюбить ближнего, как самого себя, невозможно. Это — утопия. Поэтому мне понравились вы и не понравилась ваша пьеса о Трумпельдоре.
— Но вы же ее хвалили!
— В пику Сильману. Если бы он сказал «белое», я сказала бы «черное».
— Но дружба между людьми возможна? — Домет старался держать себя в руках.