В первых рядах сидели Домет и Амеири, специально приехавший из Хайфы Штрук, известный историк Йосеф Клаузнер и профессор живописи Борис Шац, а из Тель-Авива пожаловал Сильман с завсегдатаями своего салона, чтобы во время обсуждения окончательно стереть в порошок этого Домета с его покровителем Амеири.
Все актеры играли воодушевленно, монологи произносили с чувством, а Трумпельдор не позволял себе ни единой улыбки. Любовные сцены вызвали в зале смешки, зато финальная реплика Трумпельдора «Хорошо умереть за родину» вызвала овации. Какая-то женщина даже заплакала. Амеири на радостях обнял Домета.
Актеры трижды выходили на поклон.
На сцену вынесли стулья, стол, на него поставили графин с водой и стакан. Когда приготовления закончились, на сцену поднялся седобородый Усышкин, осмотрел зал и пригласил автора пьесы.
Зал опять разразился овациями.
Взволнованный, Домет был тронут тем, что Усышкин, пожимая ему руку, шепнул: «Хорошая пьеса, а главное — очень нужная».
Домет коротко поблагодарил публику за внимание, а своего дорогого друга Авигдора Амеири — за перевод, и выразил сердечную благодарность актерам, которые так убедительно сыграли его пьесу.
Новые овации — и Домет сел на свое место.
Потом аплодисменты достались Амеири, который сказал об огромном вкладе автора в установление дружеских отношений между евреями и арабами, а также в обогащение репертуара нового театра на иврите.
На сцену вышла немолодая представительница газеты «На посту».
— Как отрадно, — сказала она приятным грудным голосом, — видеть на еврейской сцене такую поразительную историю. Очень важно, чтобы таких пьес было побольше.
— Позвольте и мне добавить несколько слов, — сказал кто-то по-русски, подняв руку.
Из задних рядов послышались возмущенные голоса: «Говори на иврите!»
Усышкин сделал успокоительный жест и по-русски пригласил желающего высказаться.
— Вы совсем не знаете иврит? — спросил его Усышкин.
— Знаю, но плохо.
— А вы не стесняйтесь. Все новые репатрианты сначала плохо говорят. Господа, — обратился Усышкин к залу, — будьте снисходительны и наберитесь терпения: новый репатриант еще не совсем хорошо говорит на иврите. Прошу вас, — обратился он к нему.
— Я хочу сказать несколько слов, — начал тот на чудовищном иврите, заикаясь от волнения. — По-моему, пьеса очень слабая, персонажи неживые, язык канцелярский. Все одинаковые — и евреи, и арабы. Я думаю, нужно начинать делать здесь свой, еврейский, театр с классики. Извините меня, я еще плохо говорю на иврите.
Репатрианта освистали. Усышкин еле успокоил зал.
Двое следующих выступавших хвалили автора, а главное — его очень просионистскую пьесу.
Потом на сцену поднялся Сильман, и в воздухе запахло скандалом.
— Господа, я не понимаю, — начал он, — что здесь происходит. Разве это обсуждение пьесы? Это же какой-то сионистский митинг. Если же говорить по существу, то господин Домет — просто графоман.
В зале возмущенно зашумели, и Усышкин призвал к порядку.
— Вам не нравятся мои слова? — ядовито спросил Сильман. — А мне не нравится пьеса господина Домета. Она очень посредственная, а он просто спекулирует на…
В зале поднялся невероятный шум.
— Да, — крикнул Сильман так, что перекрыл шум, — спекулирует на еврейской теме, и небескорыстно!
Опять поднялся шум, и Сильман закричал:
— Не орите, вы мне все равно рот не закроете! Я считаю…
— А я считаю, — перебил его Усышкин, — что вы глубоко заблуждаетесь. Как раз еврейская, сионистская тема здесь важнее всего остального. Господин Домет написал о том, о чем вы и ваш журнал еще даже не задумались. Он прославил еврейского героя, которого мы все хорошо помним, и показал, что мы готовы умереть за нашу землю.
— Но позвольте, — ощетинился Сильман, — при чем тут сионизм, когда мы обсуждаем пьесу. Пьесы делятся не на просионистские и антисионистские, а на хорошие и плохие. «Трумпельдор» — плохая пьеса.
Домет, которому Амеири переводил все выступления, вцепился в ручки кресла.