— Хаваджа Каф, хаваджа Каф, не стреляй! — закричал он.
А женщина закричала:
— Убей его, убей!
Кафарата выстрелил в своего бывшего подчиненного и убил его наповал.
На улице Кафарату ждал еврейский полицейский Бружинский, фамилию которого он никогда не мог выговорить. Бружинский был без шлема, на руке у него была кровь.
— Вы ранены? — спросил Кафарата, кивнув на руку.
— Никак нет, сэр, — ответил Бружинский. — Испачкался. Хочу доложить, сэр, я убил двух арабов.
— А я — семь, — устало сказал Кафарата. — Итого девять. Где тут можно выпить воды?
Бружинский собрался было ответить, но тут с другого конца улицы раздались странные глухие удары. Они были слышны особенно ясно, потому что вокруг стояла гробовая тишина. В соседних домах лежали раненые евреи, которых еще не успели увезти в больницу. Они не звали на помощь, боясь, что погромщики вернутся. Некоторые притворились мертвыми. И среди этой тишины раздавалось все ближе и ближе «бум-бум-бум».
Кафарата и Бружинский разом обернулись. К ним приближался высокий, тощий человек, босой, в рваной белой рубахе, перепачканной кровью, и в грязных кальсонах. Он катил перед собой какой-то большой шар, ударял по нему то одной ногой, то другой и подпрыгивал с веселым кудахтаньем.
— Городской сумасшедший Меирке, — сказал Бружинский, опережая вопрос начальника. — Безвредное существо, сэр.
Увидев людей в форме, Меирке остановился метрах в двадцати, сел прямо на дорогу и обеими руками прижал к себе шар.
Полицейские подошли поближе. Меирке зарычал. Присмотревшись, Кафарата увидел у него в руках отрубленную голову старого еврея, на которой еще держалась черная бархатная ермолка. Меирке бережно снял ермолку, ласково погладил потертый бархат и надел ее на голову. Потом посмотрел на полицейских и с гордостью сказал:
— У Меирке есть ермолка.
Погром прекратился лишь к полудню.
Шестидесятивосьмилетнего раввина Меира Шмуэля Кастеля, семидесятилетнего раввина Цви Драбкина и еще пятерых евреев арабы оскопили, прежде чем убить. Пекаря Имермана сожгли живьем в пламени от его же примуса, дочь хромого аптекаря изнасиловали и убили, как и его самого. Ицхака Абушдида и гостившего в Хевроне учителя Дубникова из Тель-Авива задушили веревкой. Семидесятилетнего Ицхака Абу Хана привязали к двери и замучили до смерти. Двухлетнему Менахему Сегалю проломили голову. Из всей семьи Слонимов остался в живых только годовалый Шломо, которого спрятали арабские соседи.
Во дворе полицейского участка лежали трупы шестидесяти семи мужчин, женщин и детей. Их похоронили в братской могиле.
Во время погрома одни арабы убивали евреев, другие — спасали. Спасенные евреи написали письмо наместнику, в котором была такая строчка: «Если бы не арабские соседи, от еврейской общины Хеврона не осталось бы ни единой живой души».
Через два дня после погрома в Хевроне арабы решили атаковать Тель-Авив. Они собрались около мечети в центре Яффо и двинулись в соседний еврейский квартал, покинутый жителями еще утром. Там оказался только извозчик Барух Розин с двумя сыновьями, а арабов было тысячи две. Розина с сыновьями толпа арабов разорвала на куски.
К центру Яффо подоспели бойцы ХАГАНЫ, и туда же были стянуты силы еврейской полиции. Завязалась перестрелка, в которой были убиты шестеро арабов.
Бойцы ХАГАНЫ не дали арабам устроить в Тель-Авиве такую же резню, как в Хевроне, и арабы устроили ее в Цфате.
В Цфате жили десять тысяч арабов и три тысячи евреев. В распоряжении начальника местной полиции было всего два десятка полицейских. Подкрепления ему не прислали. Когда по всей стране резня уже подходила к концу, в Цфате погромщики ворвались в еврейский квартал, подожгли его и убили восемнадцать евреев. Только через полчаса полиции удалось остановить погром, стреляя в озверевшую толпу. Начальник полиции убил двух арабов.
Десяти дней погрома хватило, чтобы многие евреи изменили свое отношение к арабам.
Услышав от знакомого учителя, что тот всегда ненавидел арабов, Агнон сказал:
— Я их не ненавижу и не люблю. Единственное, чего я хочу — не видеть их. По-моему, если сейчас что и нужно сделать, так это построить большое гетто для полумиллиона евреев в Эрец-Исраэль, иначе всем нам, не дай Бог, конец.
В Хайфе волнения начались раньше, чем в Хевроне. Проповедники в мечетях призывали отомстить евреям, оскверняющим на Храмовой горе святые для мусульман места. А в Нижнем городе арабы раздавали заранее отпечатанные листовки, призывающие отомстить за кровь их братьев в Иерусалиме.