Домет принялся писать другую пьесу. Главным героем стал великий Ибн-Сина, широко известный в Европе как Авиценна. Домет проводил много времени в национальной библиотеке, выписывал все, что находил, об авторе знаменитого «Канона врачебной науки». Воспитанный на Гете, Домет решил сделать Ибн-Сину новым Фаустом, чтобы сблизить Восток и Запад. Но не получилось ни сближения, ни пьесы: Ибн-Сина не годился на роль Фауста. Да и рассказ знакомого иракского журналиста о том, как фанатики сожгли на главной площади Багдада труды Ибн-Сины, смутил Домета.
— Неужели это было здесь? — поежился Домет.
— На том самом месте, где теперь базар, — спокойно ответил журналист.
— А что народ?
— Народ он и есть народ. Смотрел, как горят книги, и подбрасывал их в огонь. Думаете, сейчас было бы по-другому?
Домета начала мучить тоска. «Что со мной творится? Почему мне опять все опротивело? Почему мои пьесы не хотят ставить?»
Салиму Домет обычно писал о политике, о своей жизни, обсуждал с ним замыслы пьес, описывал театральный мир провинциального Багдада. В ответ Салим рассказывал о постановках в каирских театрах, о своей работе редактора журнала «Амазонка» и о том, что он начал писать роман «Люди-звери», где в основе сюжета — тайное мусульманское братство, которое готовит переворот в Египте. В отличие от Азиза Салим всегда интересовался современностью.
В одном из писем к брату Домет рассказывал:
«Недавно посмотрел два американских фильма — „Хижина дяди Тома“ и „Любовь ковбоя“. Герой первого фильма — необычайно трогательный старый негр — живет в рабстве у белых людей. Этот фильм открыл мне глаза на далекую Америку. Там дела обстоят еще хуже, чем в Палестине: значение имеет только цвет кожи. Герой второго фильма — пастух. Он один побеждает целые племена индейцев, которых американцы называют краснокожими. Американцы чернокожих и краснокожих и за людей-то не считают, а Германию критикуют за разумную теорию высшей расы…».
Младшему брату Амину Домет писал редко. Но того, кроме музыки, ничего не интересовало.
Несколько писем Домет отправил и Адели: пусть не теряет надежды на приезд в Багдад, а про себя уже решил, что ей с Гизеллой в Багдаде делать нечего, они только свяжут его по рукам и ногам. Как бы мимоходом Домет рассказывал жене, какое опасное положение в стране, что было недалеко от истины, насколько неустойчиво его положение, какие тут бесправные женщины — они только и знают, что стоять у печки и стирать пеленки. Ни одна женщина не может выйти на улицу без чадры. Адель ужаснулась, когда узнала, что ей придется надеть чадру, а Домет не забывал напоминать об этом, но деньги посыпал регулярно.
Чаще всего Домет писал матери: ей были интересны мельчайшие подробности о нем, и Домет на них не скупился.
«…Здесь я живу, как король. Ну ладно, как халиф. Не веришь? Сама посуди: получаю двадцать динаров в месяц, а в одном динаре — тысяча филсов, а за один филс можно купить кусок сладчайшего кокосового ореха, а за пять — лепешку с фасолью и мороженое, овечий сыр у бедуинок, а за десять — сходить в синематограф.
В синематографе перед началом сеанса — негромкая музыка, продают легкие напитки, сладости, бутерброды, сигареты и воздушную кукурузу. Ее здесь называют „шаша“. Багдадцы подолгу сидят в кофейне или в чайхане, где подают очень крепкий и очень сладкий чай. Чайхана — это как пивная у европейцев. Напитки разные — обстановка такая же. Можно сидеть часами, рассказывать свои истории или слушать чужие. Нет для меня лучшего места, чем чайхана. Там я могу обдумывать свою будущую пьесу. Иракцы говорят по-арабски совсем не так, как мы, но благодаря папиной школе и унаследованной от него усидчивости мне нетрудно с ними разговаривать. Ах, как папа гордился бы, узнай он, что я работаю в немецком консульстве! Мамочка, береги себя. Я по тебе очень скучаю. Обнимаю тебя, твой Азиз».
Кроме чайханы Домету нравилось ходить на берег Тигра, когда спадала жара. Он нашел себе местечко между двумя мостами, откуда открывался особенно красивый вид. Он сидел там, смотрел на полумесяц, который висел над рекой, как турецкий ятаган, на купавшихся и жалел, что так и не научился плавать. Купались только мужчины — не то что в Хайфе и в Тель-Авиве, где полно женщин. Вода завораживала. Издалека долетал волшебный голос знаменитой на весь Восток певицы. Она пела о разбитом сердце, в котором не осталось даже любви.
«Мне уже за сорок, и чего я добился? А что будет дальше? К гадалке, что ли, сходить?»
Гадалку Домет нашел на базаре. Старуха сидела в шатре среди пестрых тряпок и подушек.
— Сколько стоит погадать? — спросил Домет.