— Пятьдесят филсов.
— Так дорого?
— А ты свою жизнь во сколько ценишь? — спросила старуха.
Домет дал ей пятьдесят филсов и сел на подушку.
Старуха сунула монету за пазуху, что-то пошептала над какими-то благовониями, потом положила перед собой засушенный петушиный гребешок.
— Ты — гадалка или колдунья? — спросил Домен
— И то, и другое. А что ты хочешь узнать?
— Свою судьбу.
— И все?
— Хочу избавиться от тоски.
— Тогда пятьдесят филсов.
— Я же тебе уже дал!
— Те были за судьбу. А эти — за избавление от тоски.
Домет дал старухе еще одну монету. Она и ее опустила за пазуху.
— Сними ботинок с левой ноги. Носок тоже снимай.
Домет подчинился.
Старуха внимательно осмотрела его пятку, потом обвязала красной ниткой большой палец и медленно провела по ступне рукой. Домету стало щекотно. Потом она взяла петушиный гребешок и осторожно потыкала им в подушечки каждого пальца. В большой — дважды. Домет засмеялся, а старуха нахмурилась.
— Будет у тебя несчастная любовь. Станешь важным человеком. Умрешь ты, когда…
— Замолчи, старуха! — Домет второпях натянул носок, сунул ногу в ботинок и выбежал из шатра.
О гадалке Домет не стал писать матери.
Интриги майора Гробы кончились тем, что его отозвали в Берлин, и консул сухо уведомил Домета, что штатное расписание консульства больше не предусматривает должности переводчика.
Перед отъездом Гроба бодро пожал руку Домету и сказал:
— Не огорчайтесь, Домет, когда мы придем к власти, для вас найдется постоянная работа. Запишите мой адрес в Берлине.
Получив остаток жалованья за неполный месяц, Домет вернулся в Хайфу.
2
Гизелла повисла на шее у отца и не могла от него оторваться.
— Папочка приехал! Мой папочка приехал! — кричала она на всю улицу.
Домет с трудом сдерживал слезы. Как быстро летит время! Гизелла уже перешла во второй класс! А какая она ласковая! И какое милое личико! Свободно говорит по-немецки и по-арабски.
Адель еще больше раздалась. Она крепко прижалась к мужу, но не почувствовала ответной ласки. Домет рассеянно погладил жену, как гладят прыгнувшую на колени кошку, и с деланной радостью воскликнул:
— Подарки! Кто хочет подарки — налетай! — и раскрыл чемодан.
Гизелла бросилась к чемодану.
— Ой, мамочка, смотри, смотри! — кричала Гизелла. — Платья! Платки! Туфли! Ой, бусы! Это мне, правда, папочка?
Опомнившись, Адель покосилась на мужа и, пройдя мимо чемодана, стала накрывать на стол, а Гизелла побежала за школьными тетрадками, чтобы похвастаться перед папочкой.
— Видишь, какие хорошие отметки!
Бегло взглянув на диктант по арабскому, Домет заметил две ошибки, пропущенные учителем, но не подал виду.
— А посмотри, какие у меня куклы. Эту зовут Асар, эту — Джослин, а эту — Гута.
— Почему Гута? — удивился Домет.
— Потому что я про нее читала страшную-престрашную сказку. А бабушка к нам не приходит, а я к ней все время хожу и раз в неделю у нее ночую, а мама говорит, что воспитанием ребенка должны заниматься родители, а бабушка ужасно вкусно готовит курицу, а мама не покупает себе новое пальто, потому что нужно откладывать на черный день, если папу опять выгонят с работы. Папочка, какая в Ираке у девочек школьная форма? Ой, я таких красивых карандашей и не видела, я их бабушке покажу, пусть…
— Подожди, Гизелла, — Домет обнял дочь и прижал к себе. — Ты меня совсем заболтала. Дай я тебя получше рассмотрю.
— Вот, смотри, смотри! — Гизелла высвободилась из объятий отца и с радостью завертелась по комнате.
«Ножки и ручки еще тоненькие. Глаза мои и лоб, а носик точно такой же вздернутый, как у Адели. И волосики, как у нее. Белокурый арабский ребенок с курносым носом. Ну и ну!»
— Я хорошо танцую? Да, папочка?
— Очень.
— А когда я вырасту, я стану такой же красивой, как мама?
— Ты станешь еще красивей.
— И не буду такой толстой, как мама?
— Разве мама толстая?
— Бабушка говорит, что мама скоро лопнет. Но этого же не может быть, правда?
— Конечно, не может. Бабушка шутит. И совсем мама не толстая. Она просто любит поесть.
— И я люблю.
— Вот и чудесно. Сейчас пойдем к столу. Давай руку.
Отсидев семейный обед, за которым Адель не произнесла ни слова, Домет пошел к матери.
Объятиям и радости не было конца. Домет привез матери черную в красных разводах кашемировую шаль и расшитые бисером домашние туфли. Она всплеснула руками, закуталась в шаль и собралась кормить сына, но второй раз он обедать не мог.