— Что? — страшная догадка была слишком неправдоподобной. — У Камиллы? — он тянул время, чтобы избежать еще одного удара. — Да, был.
— Ты сказал ей, что убьешь Акрам-бея?
Домет побелел.
— Я же пошутил! Просто пошутил. Да вы спросите у Камиллы.
— Нам не нужно спрашивать. Она сама нам докладывает. Кто тебе приказал убить Акрам-бея?
— Никто. Я же говорю, это была шут…
Следователь вызвал двух дюжих верзил. Они перебрасывали друг другу Домета, как мячик, осыпая ударами. Все лицо у него было в крови, на одно ухо он ничего не слышал, а в другом стоял какой-то звон. Домет потерял сознание. Открыв глаза, он увидел следователя.
— Кто тебе приказал убить Акрам-бея?
Разбитые губы не могли пошевелиться.
Домета отволокли в камеру, но уже через полчаса снова потащили к следователю. Верзилы стояли наготове.
На второй день истязаний Домет хотел только одного — потерять сознание. Там, по ту сторону сознания, ему уже ничего не страшно.
— Будешь признаваться? — без всякого выражения спросил следователь.
— Мне… не… не в чем… признаваться, — еле-еле выговорил Домет.
— Ты назвал Акрам-бея евнухом. Ты знаешь, что для турка нет оскорбления страшней? Ты знаешь, что сам можешь стать евнухом?
— Я не называл. Я не хотел. Ради Бога, сделайте что-нибудь…
— Кое-что можно сделать.
Голова у Домета раскалывалась.
«Что он сказал? „Можно сделать“. И о шпионаже уже не говорит… Может, мое начальство вмешалось? У нас же работы по горло, а меня уже два дня нет».
— Умоляю вас, — пролепетал Домет. — Освободите меня. Я щедро отблагодарю.
В турецкой империи бакшиш открывал любые двери. В том числе и тюремные.
Домет еще не скоро оправился от потрясения. О Камилле он вспоминал с отвращением.
И все же ужасы войны, которыми запугивали Домета великие европейские писатели, казались преувеличенными, пока его бригаду не перевели в район Константинополя.
Там двое турецких солдат вывели из дома, откуда доносились женские вопли, армянина с разбитым лицом, и один солдат с размаху ударил его штыком прямо в живот. Армянин захрипел, скорчился и упал на землю. Тогда солдат всадил ему штык в горло и быстро отскочил, чтобы не запачкаться брызнувшей кровью. Оба солдата вернулись в дом и выволокли оттуда двух до смерти перепуганных мальчишек лет пяти-шести. Одного оглушили прикладом и перерезали горло ножом, а второго ударили головой о стену, а потом потехи ради отрезали у него уши и сунули ему в рот. Почистив штыки песком, солдаты попили воды из колодца, вернулись в дом и вскоре вытащили два женских трупа в разорванных платьях.
Домета, осевшего на землю, вырвало. Он хотел расстегнуть ворот мундира, но пальцы окостенели и только скользили по пуговицам. Рвота не прекращалась.
Хозяин соседней кофейни принес ему стакан воды и мокрую тряпку обтереть рот.
— За что они их? — шепотом спросил Домет.
— За то, что они армяне, — спокойно ответил хозяин и удивленно посмотрел на странного солдата, который до сих пор не знает, что армяне собирались перебить всех турок и захватить их государство.
Тем временем солдаты зашли в кофейню, сели пить кофе, после чего начали играть в нарды. К ним подошел хозяин и что-то сказал. Они повернулись в сторону Домета и захохотали.
— Эй! — крикнул один из них. — Кончил блевать? Может, ты эту армянку хочешь? Она еще тепленькая! — и солдаты весело заржали.
Домет не помнил, как ему удалось добраться до казармы. В следующие дни он видел избиение армян в разных кварталах города и каждый раз убегал прочь. За один месяц Домет похудел на десять килограммов. Стоило взять что-нибудь в рот, как его начинало рвать. В полковом госпитале Домета осмотрел врач, ничего не нашел и поставил диагноз «отравление».
Медсестра приносила и уносила тарелки с едой. Бедный господин Домет, такой красивый и такой худой! Говорят, он — поэт!
Больше года он провалялся в военных госпиталях, где врачи проводили разные обследования, созывали консилиум, посылали на комиссии, но поставить диагноз не смогли и даже заподозрили, что он — симулянт. Так продолжалось до тех пор, пока Домет не попал к немецкому психиатру.
— Как мы себя чувствуем? — спросил тот.
Домет вяло пожал плечами и ничего не ответил.
Тогда врач проверил у него зрачки, постучал молоточком под коленями и спросил:
— У вас что-нибудь болит?
— Живот болит.
— Все время?
— Только во время еды.
— У вас было какое-то нервное потрясение?
— Да.
— Ах, вот как. Ну, что ж, все ясно. Вам нужен полный покой, так что для армейской службы вы уже непригодны. А позвольте полюбопытствовать, откуда у вас такой великолепный немецкий?