Цвейг сбросил сорочку не первой свежести, умылся, побрился и начал одеваться.
— Ты куда? — спросила Беатриса.
— Пойду пройдусь.
— Только, пожалуйста, недалеко, чтобы я не волновалась. И не опаздывай к обеду.
— А что у нас сегодня на обед?
— Как обычно, бобовый суп и сосиски с капустой.
«Разве они знают вкус настоящих сосисок?»
— И не забудь шляпу, солнце очень печет.
Известный писатель Арнольд Цвейг шел по улицам Хайфы, как Робинзон Крузо по своему острову. С ним никто не раскланивался, и ему не приходилось приподнимать шляпу. Он спустился к морю и с трудом нашел свободную скамейку. Не успел вытянуть ноги, как рядом кто-то спросил на идише:
— Можно тут присесть?
Цвейг понял и повернул голову.
На него чуть ли не заискивающе смотрел человек в приличной, хотя и потертой пиджачной паре хорошего покроя. Седые, аккуратно причесанные волосы, помятое лицо, тонкие губы, впалые щеки, и весь он — сама любезность.
— Конечно, — ответил Цвейг.
— Господин говорит по-немецки? — обрадовался человек.
— Это — мой родной язык.
— Позвольте полюбопытствовать, господин из Германии?
— Совершенно верно.
— Из какого же города?
— Из Берлина, — Цвейга начала забавлять церемонность незнакомца.
— И я из Берлина, — еще больше обрадовался незнакомец. — Позвольте представиться. Меир Блюменталь. Мужская одежда. О, простите великодушно, теперь уже просто Меир Блюменталь. Мужская одежда осталась в Берлине. У меня был магазин на Моцштрассе, 20.
— Арнольд Цвейг.
— Очень приятно. И где вы жили?
— В Цоллендорфе, — ответил Цвейг, ожидая почтительного удивления.
— Ну, хорошо, — Блюменталь бросил беглый взгляд на не очень-то шикарную одежду Цвейга. — Цоллендорф — это для богатых. А на Моцштрассе вы бывали?
— Редко, — рассеянно ответил Цвейг.
— И чем же вы занимались? Тоже держали магазин? В Цоллендорфе?
— Нет, я писал книги.
— Ага, так вы — писатель, — опять обрадовался герр Блюменталь. — Ну, раз вы — писатель, значит, вы — философ, а раз вы — философ, значит, вы должны мне объяснить, почему в Германии с немцами нам было так хорошо, а в Палестине с евреями нам так плохо.
Цвейг внимательно посмотрел на «Меир Блюменталь. Мужская одежда».
«Этот Блюменталь никогда не слышал моего имени, не читал моих книг. И вообще он — человек не моего круга. Я был дружен с людьми искусства, приятельствовал с коллегами по перу, не чурался и политических деятелей. Но „Мужская одежда“? Портной приходил ко мне домой, снимал мерку и шил костюм. А в самом деле, почему мне было так хорошо с немцами в Германии и так плохо с евреями в Палестине?»
— Вот видите, — воодушевился Блюменталь, — хоть вы и писатель, а ответить на мой вопрос не можете. Так я вам скажу. Потому что в Германии мы были людьми. У вас было свое дело, у меня — свое, и нас уважали. Между прочим, у меня были прекрасные отношения с немцами. Взять хотя бы моих соседей. Скорняки Шрайбер и сыновья. Не слышали? Не важно. В Германии я был уважаемым человеком, потому что занимался своим делом и умел его делать. Вам нужен костюм? Пожалуйста, я вам его продам. Вам не нужен костюм? Я вам его все равно продам. А здесь я — никто. Что уж говорить о вас! Вы же были писателем! Я вам был неровня. Думаете, я этого не понимаю. А здесь вас так же не уважают, как и меня. Вы так же не можете изъясняться на их языке, как и я, и для них между вами и мной нет никакой разницы. Мы оба здесь — никто. Ноль. Вы со мной не согласны?
— Согласен, — протянул Цвейг, ни на йоту не покривив душой.
«Этот владелец магазина с Моцштрассе, 20, сумел облечь в слова то, что больше всего мучило меня и в чем я даже самому себе боялся признаться, не то что назвать вещи своими именами».