Очень скоро «Аль-Кармель» стала ежедневной газетой, штат увеличился втрое, а у главного редактора Азиза Домета появилась личная секретарша.
По определенным дням Домет встречался с Кляйнштоком на явочной квартире, и они обсуждали положение в Палестине, политические новости и людей, которые интересовали капитана.
Раз в месяц Кляйншток платил Домету жалованье как редактору газеты и брал у него расписку.
Домет шел в гору. Деньги помогали скрашивать семейную жизнь, позволили переехать поближе к Бахайским садам, Адель начала покупать себе наряды и принимать гостей, говоривших по-немецки, у Гизеллы появились новые куклы, и у них теперь были только немецкие имена.
Страшный взрыв на арабском базаре потряс всю Хайфу. Среди разнесенных в щепки овощных лотков в лужах крови лежали десятки убитых и раненых. Арабы обвинили евреев в убийстве невинных людей, а евреи обвинили арабов в том, что те устроили взрыв, чтобы оправдать погром против евреев. В редакционной статье «Аль-Кармель» написала, что «евреи не сломят свободолюбивый дух палестинских арабов», процитировала Гитлера: «Лучше мир протестовал бы против угнетения брошенных на произвол судьбы арабов в Палестине, чем нападал на Германию» — и выразила уверенность, что взрыв на хайфском базаре — «дело рук сионистов во главе с Бен-Гурионом».
А Бен-Гурион в беседе с наместником утверждал, что взрыв на базаре — дело рук арабов, завербованных нацистскими агентами.
На очередной встрече с Кляйнштоком Домет спросил, знает ли тот что-нибудь о взрыве.
— Смутное время, герр Домет, — спокойно ответил Кляйншток, — самое подходящее, чтобы сеять панику в рядах противника.
Кляйншток периодически бывал в немецких колониях Иерусалима и Тель-Авива, а также в немецком консульстве. На смену прежнему генеральному консулу — либералу, да еще и женатому на еврейке, в Палестину приехал новый генеральный консул — член национал-социалистской партии Эрик Шульц, которого Кляйншток считал набитым дураком. При виде Кляйнштока он вытягивался в струнку, без лишних слов обеспечивал ему телефонную связь с Берлином и возможность пользоваться дипломатической почтой.
Во время очередного визита к новому генеральному консулу Кляйншток спросил его:
— Что хочет от нас эта старая лиса муфтий? Мы ему уже помогли и деньгами, и оружием. Что ему еще нужно?
— Создать национал-социалистскую арабскую партию в Палестине.
— Он того и гляди объявит себя арабским фюрером. Вы запросили Берлин?
— Да. Мне ответили, что членом национал-социалистской партии может стать только ариец.
— Муфтию вы этого еще не передали?
— Не успел.
— И не передавайте. А что с евреями? Они тоже ищут контактов с Германией?
— Кое-кто со мной уже встретился.
— Кто же?
— Этот человек сказал, что он — член еврейской подпольной организации, но не назвался.
— Интересно. Уж не хочет ли эта еврейская организация получать помощь от Германии, чтобы избавиться от англичан?
— Именно так он и сказал. Вы что, уже с ним встречались?
— Нет, но их резон вполне понятен: «Враг моего врага — мой друг». А что он хотел от вас?
— Чтобы я передал в Берлин его предложение сотрудничать с нами.
— Вы передали?
— Не успел еще. Дела заели.
— А как вы должны с ним связаться?
— Он сказал, что сам со мной свяжется.
— Сообщите мне заранее о месте и времени вашей следующей встречи. И не забудьте, что со мной «не успел еще» не пройдет. Вы меня поняли, Шульц?
— Не извольте беспокоиться, герр Кляйншток.
Время от времени в «Аль-Кармель» появлялись безобидные объявления о продаже велосипедов и скупые заметки о велогонках в Европе. И в тех, и в других была зашифрована информация для агентуры Кляйнштока по всей Палестине.
11
Летом Домет с Аделью и Гизеллой поехали в Ливан отдохнуть и повидаться с престарелым дядюшкой Джабаром.
Дядя написал, что будет рад встрече с племянником. Путешествие на поезде было для Гизеллы в диковинку, и она всю дорогу не могла оторваться от окна.
Домет снял дачу в Эйн-Софар, где во время войны размещалась его часть. Там мало что изменилось с тех пор, разве что в казино пускали всех, у кого были деньги, а среди дачников Домет увидел шумных палестинских евреев, которые вели себя так, будто они дома, и поморщился.