Вернувшись, Ассад-бей предложил тост за Лину. Она расплылась в счастливой улыбке.
— За женщин, которые могут заменить родину, — добавил Ассад-бей, глядя на Домета так, будто знал какую-то его тайну.
— Хорошо сказано, — прищурился Домет, чувствуя, что Ассад-бей опьянел. — Но разве родину можно заменить?
— Можно. Особенно, если ее у вас нет. Вот ваша родина где?
— В Палестине.
— О-о-о! Палестина! Вам повезло. А моя родина — весь мир. — Ассад широко раскинул руки и при этом чуть не упал со стула.
— Левушка! — Лина схватила его за руку, но он грубо ее оттолкнул.
— Подожди! Не перебивай. Я всюду свой: с арабами — я араб, с русскими — русский, с немцами — немец… Чего вы переглядываетесь? — спросил он Лину.
— Мы с Азизом когда-то уже рассуждали на эту тему, — ответила она, — и пришли к выводу, что мы оба всюду чужие. Белые вороны.
— Вы — вороны, а я…
— Павлин, Левушка, — Лина обняла его за плечи.
«Не павлин, а попугай».
— Левушка, по-моему, нам пора домой, — сказала Лина.
Ассад-бей потребовал счет, но Домет настаивал на том, что платить будет он.
— То есть как? — возразил Ассад-бей. — Вы же мой гость.
— Извините, я пришел не в гости и не знал, что нас будет трое, — Домет сделал вид, что не видит укоряющего взгляда Лины.
Наутро, узнав по номеру телефона адрес Лины, Домет послал ей хризантемы, приколов записку: «Ваша ворона».
Вечером Лина позвонила. Голос в трубке звучал чуть хрипло, но это только придавало ему особую прелесть.
— Ах, Азиз, вы — чудо. Я так рада, что мы снова встретились. Вы очень понравились Левушке.
— А он мне — нисколько.
— Не злитесь, Азиз. Вы его совсем не знаете. Он — умный человек и гениальный писатель. Можете мне поверить. Вчера он просто был не в форме. До ресторана мы немного повздорили.
— Вы все это при нем говорите?
— Вы что, решили, что мы вместе живем? — тихо засмеялась Лина.
— А разве нет? — облегченно выдохнул Домет.
— Конечно, нет. У него — своя квартира, у меня — своя. Вот приедете в гости, увидите.
Домет забыл об Ассад-бее.
— Вы меня приглашаете? Прямо сейчас?
— Нет, сейчас уже поздно. Но мы же еще увидимся. Хотите, в субботу пойдем в зоопарк?
— Опять втроем?
— Нет, вдвоем. Левушка говорит, что люди его интересуют больше, чем звери. А вас?
— Меня интересуете вы.
— Я польщена.
— Я не шучу.
— Я тоже. Так до субботы.
В знаменитом берлинском зоопарке Домет был впервые. Народу полно. Люди пришли целыми семьями. Но зверям не мешают. Звери чувствуют себя вольготно и в больших, открытых вольерах, и на искусственных горках и скалах. В заводи под ивами, как бревна, лежат крокодилы, а в центре пруда торчат головы двух бегемотов. Вдалеке прогуливаются жирафы. Перед слонами Лина с Дометом задержались, увидев, как один из них присел и кланяется публике. Столпившиеся у решетки зрители захлопали. Слон снова начал приседать и кланяться, рассчитывая получить что-нибудь вкусненькое. Но слону ничего не дали, и, обидевшись, он сунул хобот в бочку с водой и окатил людей с ног до головы. Взрослые чертыхались, дети хохотали.
Лина хохотала вместе с детьми.
— Какое умное животное! Хорошо, что мы далеко стояли.
— А знаете, — сказал Домет, любуясь Линой, — индусы изображают бога науки и искусства Ганезу с головой слона, так как, по индийским верованиям, слон — самое умное животное, которому они дали сотню почетных имен.
— Вы были в Индии? — спросила Лина.
— Увы. Но свою первую пьесу, за которую мне сейчас стыдно, я написал об Индии. И даже стихи когда-то написал в подражание индийским.
— А за стихи вам не стыдно?
— Стыдно. Еще больше, чем за пьесу.
Они подошли к обезьянам.
— Как вы думаете, Азиз, почему страусы гуляют по всему зоопарку, а обезьян держат в клетках?
— Возможно, потому, что обезьяны похожи на нас: соблазн свободы для них слишком велик.
Лина искоса взглянула на Домета и достала из кармана пачку печенья.
— А почему вы не дали его слону? — спросил Домет.
— Во-первых, я не добросила бы. Во-вторых, я всегда приношу печенье только обезьянкам.
— Почему?
— Они так похожи на нас, что мне их жалко.
Когда Домет отвел взгляд от Лины, он увидел, что чуть ли не все шимпанзе прилипли к решетке и протягивают лапы за печеньем. Лина давала одно печеньице за другим, а обезьяны толкались и вырывали их друг у друга прямо изо рта. Когда печенье кончилось, они разбежались по разным углам, а к решетке тихонько подползла совсем маленькая обезьянка с огромными черными глазами, которой ничего не досталось. Она просунула через решетку лапку, вывернув ее сморщенной ладошкой вверх, и скорбно посмотрела на Лину. Та, чуть не заплакав, собрала все оставшиеся в пачке крошки и положила их в лапку. Обезьянка съела крошки, облизнулась и хотела было попросить еще, но тут ее оттолкнула обезьяна постарше и вопросительно уставилась на Лину.