Среди постоянных авторов «Сумерек» были поэты-пьяницы Семен Головинкер и Павло Тарасюк, поэт-вегетарианец Михаил Фридберг, поэт-наркоман Николай Бердников, в меру пьющие прозаики Виктор Танцман — автор романа «Прощай, немытая Россия», Мелик Голданский — автор повести «Я убил Ленина», журналист Давид Флегер — автор исследования «Евреи и немцы: история любви» и несколько писательниц, переходивших с поэзии на прозу и обратно в зависимости от своих новых увлечений собратьями по жанру. Среди этих дам выделялись небесталанная Лидия Скульская — автор психологических рассказов из жизни эмигрантов и Марианна Вульф — литературный критик, женщина острого ума и тонкого вкуса. К сожалению, ее острый ум и тонкий вкус кончались там, где начинались наряды и макияж. Шестидесятилетняя Марианна ярко красила губы, густо румянила щеки и в любое время года носила некое подобие хитона из мешковины и красную шляпку с небольшими полями. Марианна пребывала в убеждении, что она все еще неотразима. Она-то первой и открыла талант в худощавом молодом человеке высокого роста с серыми глазами и римским носом, который обычно не принимал участия в обсуждениях, а только молча слушал и разглядывал публику. Его звали Сергей Козырев. Он опубликовал в «Сумерках» неплохую повесть «Эшафот» о декабристах, и ходили слухи, что он уже заканчивает гениальный роман. А о щедрости Самуила Марковича ходили легенды, и кроме постоянных авторов «Сумерек» в салоне вечно толклось пол-Берлина русско-еврейских эмигрантов. Там можно было поесть в любое время суток, а то и переночевать; встретить приезжавших из России литераторов, а зачастую и немцев — специалистов по русской словесности, которые только понаслышке знали о русской душе и очень хотели увидеть ее воочию; мужчин и женщин любой национальности, которые не имели никакого отношения ни к литературе, ни к словесности, а просто забредали в салон с кем-то из своих знакомых; там распространялись самые свежие литературные и весьма далекие от литературы сплетни, там всегда можно было почитать свои произведения и послушать, что о них думают завсегдатаи салона.
Прислуга еле успевала приносить бутерброды и уносить пустые бутылки, шалея от несмолкаемого шума голосов и от грохота фортепиано, на котором спьяну играли все кому не лень.
Когда Лина появилась в салоне об руку с Дометом и с Ассад-беем, Рита негромко заметила:
— А вот и Лина прискакала на своих арабских жеребцах.
Гости покатились со смеху.
Немного смутившись от такого количества людей, говоривших и по-русски, и по-немецки, Домет искал глазами, нет ли кого знакомого, как вдруг услышал:
— Азиз, Азиз!
Домет обернулся и увидел поэта Фридберга. С годами тот как-то усох и отрастил эспаньолку. Фридберг представил Домета собравшимся, а потом поднял тост за встречу.
— Тут всегда так много народу? — спросил Домет.
— Это что! — присвистнул Фридберг. — Приходите на Новый год. Тогда люди на лестнице будут сидеть. Давайте-ка еще по одной, чтобы лучше писалось.
— Я тут на днях в «Калинке» был, — вспомнил Домет. — Вы там больше не работаете?
— Нет, — Фридберг поскучнел. — Другие времена наступили. Немцы не хотят, чтобы их обслуживали евреи. Давайте лучше выпьем за нашего благодетеля Самуила Марковича. Как-никак, его деньги пропиваем.
Они выпили еще по одной и пошли к столу.
Домет сел рядом с Линой и увидел, как она прижалась к Ассад-бею, положив себе на колено его руку. Губы у нее были полуоткрыты, а глаза знакомо мерцали. Но Ассад-бей смотрел через стол на крашеную блондинку с оголенными плечами. Та вставила сигарету в длинный мундштук и выпустила в его сторону колечки дыма. Ассад-бей втянул дрогнувшими ноздрями дым, и блондинка усмехнулась. Лина вскочила и выбежала из комнаты. Блондинка хрипло расхохоталась.
— Я слышала, вы — писатель? — при электрическом свете ее оголенные плечи казались мраморными.
— Да, — ответил Ассад-бей, не спуская с них глаз.
— И о чем же вы пишете?
— Сейчас — о любви.
— О! О ней я могу вам многое рассказать. Хватит на десяток романов. Только здесь очень душно. Не хотите ли погулять?
— С удовольствием, — быстро ответил Ассад-бей и еще быстрее исчез вместе с блондинкой.
Лина вернулась со зло прищуренными глазами и со свежей помадой на губах.