Козырев попросил слова, и Рита устремила на него сияющий взгляд.
— Для меня мерило хорошей книги — желание быть ее автором. И сейчас я испытал такое желание. Хотя у писателей не принято хвалить друг друга, примите мои поздравления, Ассад-бей. Если бы вы не читали нам по-немецки, я сказал бы, что это — настоящая русская проза, не испорченная всякими выкрутасами. Скорее издавайте книгу!
Польщенный, Ассад-бей приложил руку ко лбу, к губам, к груди и поклонился Козыреву.
Давид Флегер начал на все лады расхваливать детали.
— Это просто поразительно, что Ассад-бей знает даже то, как евнухи в гареме обращаются с женщинами, как делают сыр в горной деревне, какая вода в тамошнем источнике и как выглядят тифлисские бани. Я в этих банях был и должен сказать, что просто поражен точностью описания. В гареме я, правда, не был, но… — Флегер переждал смех, — но не сомневаюсь, что Ассад-бей нарисовал точную картину. Однако, господа, хочу обратить ваше внимание совсем на другое. Автор сказал, что Восток агонизирует, а в романе это не чувствуется. Наоборот, его Восток молод, не испорчен нашей европейской гнильцой, и это наполняет роман неотразимым обаянием.
Вслед за Флегером выступил один из немцев, написавший докторскую диссертацию «Значение пейзажа в позднем творчестве Тургенева»:
— Я восхищен, господа! Герр Ассад-бей пишет так, как будто немецкий — его родной язык.
— Азиз, — обратилась к Домету Рита, — а вы не хотите сказать несколько слов? Ведь Восток — ваш дом.
Домет увидел, как Лина насторожилась и повернулась к нему. Всем своим видом она говорила: «Ну, вам же нравится. Ну, скажите, что нравится».
— Я испытываю двойственное чувство, — начал Домет. — В этой интереснейшей книге в самом деле много Востока. Может быть, даже слишком много. Такое впечатление, что автор хочет рассказать все, что он знает о жизни на Востоке, а это уже попахивает этнографией.
Ассад-бей поежился. Лина сердито поджала губы и отвернулась, но Домет не мог остановиться:
— А главное — автор сделал отрицательным героем армянина. Это коробит, когда вспоминаешь, что турки сделали с армянами. И еще…
— Во-первых, — резко перебил Домета Ассад-бей, — хорошо бы обойтись без политики. Но уж если вы ее коснулись, вам следовало бы знать, что армяне собирались перебить всех турок и те просто их опередили. Во-вторых, позвольте спросить, кого вы хотели бы видеть в роли злодея? Араба? Русского? Немца? Еврея?
В комнате стало тихо. Лина смотрела в пол. Напряжение разрядил Фридберг.
— А кстати, почему у вас среди героев нет ни одного еврея? — спросил он. — Насколько я знаю, в Баку их — пруд пруди.
— Я хочу внести уточнение, — вмешался Головинкер. — В романе господина Ассад-бея евреи есть, и даже дважды: один раз они сошли с трапа в Баку, а второй раз над ними смеется Нино.
«Сумеречники» захохотали.
— Я тоже хочу кое-что сказать в связи с замечанием господина Фридберга, — раздался низкий голос немецкого доцента — специалиста по Достоевскому. — Не понимаю, зачем искать в романе евреев. Почему они там обязательно должны быть? Они что, пуп земли? Их всюду не любят, и это не секрет. Достаточно обратиться к великой русской литературе — скажем, к Достоевскому, Гоголю. Позволю себе спросить герра Домета, у него в Палестине арабы евреев любят?
Все повернулись к Домету.
— Нет, — ответил он.
— Вот видите, — обрадовался доцент. — Если писатели будут решать еврейский вопрос так же, как в Германии, это только пойдет на пользу мировой литературе.
Наступила гробовая тишина.
— Господа, — первой пришла в себя Рита, — вернемся к обсуждению книги.
— А разве мы не о ней говорим? — сказал с места Голданский. — Я не согласен с господином Дометом. Я, правда, на Востоке не был, но никакая это не этнография, а замечательный роман.
— Вы искажаете мое выступление, — парировал Домет, косясь в сторону Лины, но ее спина не выражала ничего хорошего. — Я сказал, что это — интересная книга и готов повторить. А этнография — не оскорбление. Ассад-бей досконально знает предмет. Просто по отрывкам трудно судить о книге в целом. Вполне может быть, что я поторопился.