Парубок, сдирая ногтем сморщенную кожуру с картошины, открыл было рот, но лишь вздохнул.
— Ну… — Взял огурец, повертел, подул на него и положил на тарелку рядом с мясом.
Что говорить-то? Как шел по степи целый день да прилег под кустом передохнуть? Проснулся под вечер и только на развилке понял, что заплутал, — где раньше камень стоял, нет ничего. А небо уж затянуло, не видно ни зги. Повернул наудачу направо. Плелся почти на ощупь, как слепой, выставляя вперед палку. А рядом с тропой кто-то прячется, шелестит в ковыле, сопит. И не отстает… Он шагу прибавляет и тот, что не показывается, тоже. Он закричал, палку кинул со всей силы, где тень скользнула, и давай бежать…
Горпина сняла с полки штоф из зеленого стекла и наполнила чарки.
— Со свиданьицем!
Петро закашлял — горилка ободрала измученное жаждой горло. Хозяйка, подвигая одной рукой крынку с водой, другой — легонько ткнула парубка в плечо.
— Рассказывай! А то не дам!
— Чего не дашь? — Петро, захмелев, повернулся к окну, чтоб пригладить чуб, и замер.
— Как чего? Запить. А ты что подумал? — повела лукаво изогнутыми бровями Горпина. — В город идешь?
— А? — Петро, не в силах оторваться от окна, всматривался в темень. Во дворе будто бы кто-то ворочался на земле, обсыпаясь пылью. — Да… — он закрыл глаза и мотнул головой. О! Теперь никого. Надо ж померещиться такому? — …Я на завод хочу устроиться — их сейчас великое множество.
— Ага! — сверкнула глазами Горпина. — Понастроили днепрогэсов, вот и засуха страшная! Вода из самого глубокого колодца ушла. Люди хаты побросали, поуехали все из Беленького в город!
— Конечно. Там и работа, и учеба, и обеды в столовых. И кино!
— И девки молодые. Гуляй, веселись! Муженек мой туда же… — уставилась на него Горпина, сжав кулаки.
Не заметить подернутого безумием взгляда никак нельзя было. Петро намерился привстать и придвинуться поближе к двери. Но не смог — тяжелый взгляд хозяйки придавил к лавке. Несмотря на молодость и силу, парубок почувствовал себя глупым ночным мотыльком, летевшим на свет, но завязшим в липкой паутине. Много чего странного и наверняка ужасного таится в степи, однако присутствовало что-то еще и своей скрытой сутью подгоняло трепещущее сердце.
В наступившей тишине горящий фитиль каганца трещал, как дрова в костре на Ивана Купала. Страшно прыгать через огонь, а ведь никуда не денешься от взгляда черных глаз...
Петро не заметил, как вышла в сени хозяйка. В ее движениях была не вязавшаяся с дородной фигурой торопливая поспешность. Горпина прикрыла дверь в хату.
Парубок встрепенулся, услышав скрип досок на ганку. Затопали мелкие проворные шажки, и Петро покрылся мурашками.
— Ты чего? На, пей.
Горпина, сидя рядом, с усмешкой протягивала крынку. Парубок залпом осушил крынку с водой и попросил налить горилки. Взяв больше нормы, опьянел. Язык развязался, и Петро рассказал хозяйке, что ему никогда не было так страшно, как этой ночью.
— …Оно и сейчас подле хаты кто-то есть.
— Тю! — рассмеялась Горпина. — То тебе солнце голову напекло, ну и голодный вдобавок. А на дворе мой поросенок бегает.
— Кто?
— Сынок. Как родился — днем спит, а ночью играет. И больше со свинками, пока всех не порезали. Теперь по степи сам гуляет.
— И не боится? — проглотив ком, спросил Петро и залпом выпил еще чарку.
— Степового? Так нет его, рогатого. Сказки. А Тарасику шестой пошел. Работник. Мамке помогает.
— Такой мамке и я б помог, — смыв горилкой клейкий страх, Петро неспешно обвел пальцами вокруг рта. Придвинувшись вплотную, он обнял Горпину и крепко поцеловал в губы. Цветастый платок сполз, сорочка расстегнулась, открывая полную грудь. Петро, окончательно осмелев, увлек хозяйку на лежанку за печкой.
***
Подкинулся на лежанке Петро, оттого что мамка поет. Мертвая. Стоит возле гроба, худая и белая, в одной сорочке, с распущенными волосами. Голова склоненная, лица за волосами не видно. И поет колыбельную, качая гроб. А в гробу лежит он — Петро.