Обливаясь холодным потом, парубок бьет себя по щекам. В голове шумит, и вот-вот выскочит сердце. Петро очумело глядит по сторонам. Занимается рассвет, горница пустая, а из соседней комнаты доносится песенка. Натянув кое-как исподнее, он на дрожащих ногах подошел к едва приоткрытой двери. Заглянул в щелочку.
Горпина, в ночной сорочке, с всклокоченными волосами, покачивая люльку, поет:
Люли-бом, люли-бом,
Уже полночь за окном.
Тарасик подле двери,
Закрывай глазки скорее.
А кому не спится,
Заберет того хищная птица.
Длинным клювом хвать,
И Тарасик в люльке будет крепко спать.
Поправив накидку на кроватке, Горпина повернула голову. Через космы, спадающие на лицо, Петра пробуравили черные глаза. Словно замороженный, парубок, однако, смотрит не на хозяйку, а на детские ножки, свешенные наполовину через быльца. Пальцы поджаты к черным от пыли и грязи ступням, напоминая копытца.
Петро протирает глаза — Горпина накрывает кружевной накидкой люльку. Он быстро крестится и возвращается на лежанку.
***
— Вон ту выкатывай, — хозяйка, подсвечивая сверху, указывала под лестницу.
В погребе было темно и узко — толком не развернешься. Петру лезть туда совершенно не хотелось — из распахнутой ляды веяло холодом и чем-то сладковатым.
— Прицепишь кадку, и дело пойдет. Поднимать ведром землю мы с Тарасиком и сами можем, только долго это и запас воды кончается.
Петро наклонил на себя бочонок. Крышка, неплотно посаженная на место, съехала на бок. Накренил еще немного, чтоб отодвинуть от стены, и дернулся, услышав, как в кадке громко хлюпнуло. На ноги полилась противно липкая жидкость.
— Перельешь рассол и подавай. Ту не тронь, остолоп! — Горпина ударила кулаком по ляде. Петро пригнулся, за шиворот посыпалась побелка. — Вылазь!
— Я ж ненарочно. — Парубок, пряча радостную улыбку, поднялся по лестнице.
Поменявшись местами, Петро держал каганец, а хозяйка ворочала бочки.
— Нелегко тебе, поди, ма… Горпина, без мужа и еще с дитем? — Парубок задумчиво тер подсыхающие бурые пятна на штанах.
— Маслишься? Вот докопаешь колодец — значит, настоящий казак. А то ночью вы все горазды… Принимай!
Когда кадка была поднята, Петро не поверил глазам. На дне сплелись в клубок мертвые змеи. Ужи или гадюки — неизвестно. Без голов, с содранной шкурой, они все равно вызывали ужас и отвращение.
— …а Тарасик бошки им рубает и домой несет. Потрошит ловчей меня, солью натирает, пересыпает травами и перцем — не может без солонины.
Похоже, там еще была жаба и голый, со вспоротым брюхом, еж. Петра затошнило. Приходилось, конечно, есть одну лободу и щавель, но всяких гадов?
Ох, и нелегким выдался год. Напуганные коллективизацией, все словно подурели: давай резать скотину и птицу без разбору. А потом еще неурожай, засуха. Голод настал. И худо, совсем худо без родителей. Мать зимой померла от чахотки, а батько уж сколько лет в Гнилом море, как в рассоле, лежит убитый врангелевцами. Бабка одна осталась. Чудом сохранив немного пшеничной муки, она испекла паляницу и благословила в добрый путь…
***
Копает Петро усердно. После горячей ночи с Горпиной духота в колодце не такой страшной кажется. Да и хлопчика ее жалко — без батьки растет, дичает в степи.
Деревянный журавль кланяется, опуская клюв в узкое жерло, скрипит серая, в длинных трещинах, жердь. Парубок нагружает кадку глиной, Горпина поднимает, переворачивает. Вокруг оголовка изрядно насыпано. Хлопотное это занятие — добираться до воды. Отчаянно хочется пить, но вида не подает парубок, все копает и копает. Когда лопата не может взять плотный грунт, в ход идет железный лом, тяжелый и острый.
Петро, запыхавшись, задрал голову. Ну, сколько до сруба? Аршин так до десяти. Глубоко, а все равно жарко, будто в бане, правда, без пара. И как не крути, ад здесь, на грешной земле, где палит огнем солнце, вода желанней и слаще кагора, и нет никакого рая, обещанного рыжим попом из Верхней Камышевахи. Попробовал бы он вдолбиться в твердое, как камень, дно. А еще надо быть начеку — мало ли, разогнется поржавевший крючок и полетит на маковку груженая бочка. Увернуться, считай, некуда — не иначе в штольне, куда шахтеры за углем спускаются. И не выбраться без подмоги, в особенности, если журавль поднял клюв с кадкой, как сейчас.