Зато можно передохнуть — Горпина ненадолго отошла покормить мальца. Странный он все-таки, точно звереныш. А ведь лица его так и не видел. Одни ноги. Хотя какие ноги — копыта. Как он топотал подле хаты!
Петро передернул плечами. Это ведь и в пыли Тарасик качался — больше некому. Свинья свиньей, разве что не хрюкает; все рыскает в поисках добычи. Интересно, а говорить он умеет? И тут Петру сделалось плохо. Перед глазами заколыхался ковыль — не разглядеть, кто притаился. Дышит тот, кто притаился, часто-часто, вбирая воздух ноздрями. Следит. Всматривается, выискивая подходящий момент для броска. И только дашь слабину…
Наверху послышался шорох. И сопение — точь-в-точь, как в степи ночью. И шепот, как шелест ковыля.
— Мамо, солонина в колодце?
— Тихо, Тарасик.
— Мамо… Солонина, как батько в кадке?
— Еще нет. Пусть до воды докопает.
У Петра глаза навыкате. Свесившись в колодец, на него уставилось свиное рыло. Глазки маленькие, недобрые; из раскрытой пасти, с коричнево-желтыми клыками, тянется слюна. Алчно подрагивает грязно-розовый пятак, иссеченный ссадинами и шрамами, бездонные черные дырки с шумом втягивают воздух.
— Солонина, — прошептал Тарасик, и детская ладошка пригладила окрашенные в красное шерстинки вокруг пасти. — Копай быстрей, солонина.
Парубок засучил ногами, вжимаясь в стенку колодца. Ноги отчаянно скользят по глине, льется пот по груди, та ходит ходуном от бешенства неведомой силы, выгибающей тело в дугу. Петро хватается за горло, хрипит.
Свиное рыло искривляется в жуткое подобие улыбки, когда парубок уже не дышит. Его русые волосы стали белее снега, голова упала на плечо, язык вывалился, в уголке перекошенного рта показалась слюна…
А вода в колодце так и не появилась. Может, ушла она вся, чтоб накрыть днепровские пороги — туда, где плотина. Может, еще что.
Через время, вокруг сруба наросла жесткая степная трава, затягивающая рану, потом пыль заровняла струпья земляных бугров, и за десяток шагов уже не выделить было это место среди других. Ну а вслед за колодцем пропало и село. Погибшие в засуху человеческие корешки оставили после себя лишь нелепые глиняные квадраты мазанок, в которых поселились черные пауки. Упокойная тишина окончательно покрыла Беленькое, ничего и никого не стало; но порой, в душную июльскую ночь, выглядывал из-за туч рогатый месяц, будто высматривая случайного путника в умирающей степи…
Когда жизнь потихоньку наладилась, зарычали в степи мощные двигатели, брызгая в чистый утренний воздух черную дрянь. Пузатые дядьки из машинно-тракторной станции взялись примерять да налаживать водосборник для полевого стана. Привезли новехонькую трубу из самого Запорожья, но потом вдруг убыли так стремительно, что трубу забыли. Почему все бросили, толком неизвестно, а по округе поползли слухи о найденных человечьих и свиных мертвых головах.
Нынче никто и не вспомнит про Беленькое, уже названия такого нет в людской памяти — дикое поле поглотило село без остатка. Лишь изредка вынырнет из знойного марева зев осыпавшейся канавы с ржавой трубой, да хищная птица поглядит с выси на странные квадраты, пробивающиеся из желтой степной травы.
Конец