Положив тетради перед собой на стол, он раскрыл классный журнал, оглядел нас и, подкрутив «ус», произнес свое излюбленное:
— Приступим?
Не иначе, ему в жизни выпало все брать приступом. А может, характер был такой. Во всяком случае, мы ни разу не слышали от него «начнем», будто такого слова и не существовало в русском языке.
Могли ли быть сомнения, что разбор начнется с моей работы? Видел, в классе тоже ждали именно этого, поглядывая на меня, как на законного именинника. Особенно близкие друзья, которым успел показать сочинение. Да и «генеральский статус» чего-нибудь же весил!
Но нет, Николай Петрович пошел по алфавиту. Тетради, оказалось, и были уложены в соответствующей последовательности. Он называл (рука так и просилась написать бытовавшее у нас — выкликал) очередного автора, тот поднимался, и они принимались вместе обсуждать достоинства и огрехи сочинения.
Не возбранялось встрянуть и любому из нас. В заключение Николай Петрович оглашал оценку, спрашивая при этом, не считает ли автор необходимым опротестовать ее.
Стопа тощала. Медленно, но неостановимо. Алфавит исправно выполнял свои обязанности. И вдруг — осечка, причем там, где надлежало быть моей фамилии. Сразу все для меня прояснилось: приберегает на конец, для заключительного аккорда.
«У нас осталась последняя работа, — скажет, вскидывая мою тетрадь над головой. — Как вы уже, верно, догадались, это лучшее сочинение. Давайте попросим автора прочесть его вслух, чтобы вы все смогли по достоинству оценить взятую им высоту...»
— У нас осталась последняя тетрадь, — в самом деле сказал Николай Петрович, раздарив стопу. — Что можно сказать об этой работе? Когда от человека многого ждешь, особенно велико разочарование...
...Меня подвел широко распространенный недуг — утрата чувства меры. Зная пушкинский текст наизусть, я вместо исследования художественных особенностей романа сработал многословный цитатник, в который собственные оценки и мысли почти не получили доступа.
Думается, мое тогдашнее состояние не требует расшифровки. Нет, не в эти шоковые мгновения на уроке, а в последующие дни, когда этап первоминутной потерянности сменился беспристрастным осмыслением случившегося. Будучи низвергнутым с воздвигнутого в воображении пьедестала, я ускоренными темпами обучался умению держать удар. Как в боксе. Самым трудным оказалось — устоять на ногах, когда тебя жалеют. Меня, увы, жалели.
Однако вниманию окружающих суждено было вскоре переключиться на новичка — красивого парня с интеллигентной внешностью и не менее интеллигентными манерами. Интеллигентно-независимыми, я бы сказал. Даже с налетом некоей чопорности. Он держался со всеми ровно, специально никого не сторонился, но и на дружбу не набивался. Нам это понравилось.
Звали его Антоном, фамилия, к сожалению, стерлась в памяти, хотя в ту пору была, что называется, на слуху: отец у него работал главным инженером на одной из шахт города, незадолго перед тем его арестовали как врага народа. Почему Антон и оказался в середине учебного года в нашей школе (директор престижной в городе школы № 1, которую парень посещал, начиная с первого класса, «не задерживал» у себя учеников из опальных семей).
Надо, видимо, пояснить, что побудило высветить все эти подробности, касающиеся Антона: именно с ним связан эпизод, о котором намереваюсь теперь рассказать. С ним и с новым сочинением. Его тему Николай Петрович сформулировал так: «Печорин. Взгляд из нашего времени».
Не стану живописать, как я над ним работал, перекраивая по нескольку раз не только всю композицию, но и отдельные куски, абзацы, фразы, мучаясь в поисках тех единственных слов, какие призваны были донести мое понимание лермонтовской эпохи. Перейду сразу к тому дню, когда в сопровождении знакомого уже ритуала началось священнодействие над стопой наших тетрадей.
Опять работал алфавит, чередовались в обычной последовательности разбор, комментарии класса, оценка; стопа медленно, но неостановимо тощала, приближаясь к месту предыдущей осечки — и вот оно, то место, где должна прозвучать моя фамилия...
Прозвучала. На законном месте. Только я не успел даже привстать со стула: Николай Петрович махнул мне рукой, выстрелив скороговоркой:
— Полный успех, «пять» и даже с плюсом!
И тут же пустил тетрадь в зыбкое плавание по рядам по направлению к моей гавани.
Пока я листал страницы своего опуса, знакомясь с пометками, подошла очередь последнего сочинения.
— Ну, а теперь пришла пора назвать лучшее сочинение на предложенную вам тему, — пробудили меня фанфары в голосе Николая Петровича, — оно принадлежит вашему новому товарищу.