Бовина».
«Директору института,
секретарю парткома института
Институтский Совет ветеранов Великой Отечественной войны считает необходимым пересмотреть кандидатуру докладчика на торжественном заседании, посвященном Дню Победы. Тов. Бовин не имеет на это морального права из-за постыдно халатного отношения к боевым наградам.
Председатель Совета — Меньшов».
Вопросы к анкетам
На плечах у Владимира Константиновича Голикова большой отдел с большим кругом задач, и каждой задаче он обязан уделить внимание. Выкроить время, уделить внимание. Тем не менее он не счел себя вправе отойти в сторону от истории с орденом, целиком переложив ее расшифровку на отделение Шулякова.
Не счел себя вправе отойти, пусть все это и представлялось неким недоразумением, которое вот-вот разрешится. И не потому только, что был повязан обязательством перед Меньшовым, нет, его побуждало к тому правило, давно ставшее подсознательным: не проходи мимо мелочей, они часто бывают кажущимися.
Когда Шуляков доложил по внутреннему телефону о результатах визита, который накануне нанесли Бовину Овсянников с Меньшовым, Голиков понял, что странности в поведении обладателя ордена теперь будут сидеть в печенках до того часа, пока от тени, упавшей на орден, не останется следа. Спросил:
— Что лаборатория обещает, Валентин Кириллович?
— Если бы у них только овсянниковская пленка в работе была! — вздохнул Шуляков. — Но вообще-то теплится надежда после обеда получить позитив.
— В таком случае есть предложение не тянуть, а сегодня же и собраться. Как только Юрий Петрович возьмет снимок, заходите, я до конца дня на месте.
Обстоятельства, однако, распорядились по-иному, в этот день собраться не удалось. А к новому дню в истории с орденом еще прибавилось сомнений. На них и сосредоточилось главное внимание, когда начали совещаться.
Кабинет у Голикова трехшаговый: три шага вдоль, три — поперек. На этой территории — письменный стол, торцом к нему — столик для «малых совещаний» с двумя стульями по бокам, у стены напротив — добавочный рядок стульев для «больших сборов».
Сегодня сбор был малый, но Овсянников не последовал примеру Шулякова, расположившегося за совещательным столиком, а сел у стены. Голиков сказал ему, усмехнувшись:
— Вы у нас главный докладчик, Юрий Петрович, а садитесь как бедный родственник.
— Какой я докладчик! — вздохнул Овсянников. — Для доклада конкретные предложения нужны, а я пока только поставщик сомнений.
— Не сомнений, а фактов, — поправил Шуляков, растирая пальцами запавшие подглазья, где скопилась застарелая усталость. — Сомнения — это уже следствие, наша с вами реакция на факты. Да, реакция на факты. У каждого, естественно, своя.
Надел очки, подержал перед ними принесенную с собой сплющенную картонную папку, взял из стаканчика на столе у Голикова красный карандаш, вывел на обложке: «Дело об ордене». Положил папку перед Голиковым.
— Не люблю пророчествовать, но боюсь, как бы эта папочка не превратилась в пухлый том.
У Голикова едва не вырвалось — «Типун вам на язык!». Сдержав себя, невольно поглядел на подполковника, сдвинувшего очки на лоб и сразу ставшего похожим на школьного учителя, только что закончившего диктант. Умудренного жизненным опытом учителя, который зрит на три аршина в землю.
Подумалось: интуиция в их работе — не последняя составляющая, ох, не последняя, особенно когда подкреплена таким багажом, как у Валентина Кирилловича: на девять лет раньше сюда пришел, чем он сам. Вслух же проговорил:
— И правильно, что не любите пророчествовать, Валентин Кириллыч, не то у нас ведомство.
В папке лежали фотокопия временного удостоверения, заявление Бовиной, адресованное председателю Совета ветеранов, копия запроса, отправленного в наградной отдел Министерства обороны, а также написанная от руки докладная записка Овсянникова на имя Шулякова с подколотыми к ней листками машинописи.
— Мою докладную лучше не читать, — спохватился Овсянников, забирая ее из папки, — почерк не из образцовых, да и вообще на словах короче расскажу.
Шуляков пояснил, глянув из-под очков:
— Это я попросил Юрия Петровича записать, пока детали из памяти не выветрились. Они ведь порой важнее сути. — И повторил, по своему обыкновению, конец фразы, как бы закрепляя сказанное: — Да, важнее сути.
Голиков молча покивал, вынул из папки фотокопию временного удостоверения.