«...коли взялись писать документальную вещь, надо во всем правды придерживаться».
Так случай ткнул носом в истину, непреложность которой, казалось, должен был усвоить с первых шагов на литературном поприще. Впрочем, я и усвоил ее и строжайше следовал ей, только иной раз подводила некая расслабленность, что ли, по отношению к «мелочам».
Правда жизни... А всякую ли правду, если даже она способна прибавить к уже созданному портрету героя какие-то новые штрихи, правомочен автор документального повествования предать огласке?
Как-то, собирая материал для одного из очерков, занес в блокнот факт, в котором, как мне казалось, проглядывала по-особому занятная черточка в характере героя будущего произведения. Однако потом, когда блокнотные записи начали перекочевывать на страницы рукописи, взяло сомнение: не дам ли публикацией факта пищу зубоскалам, какие всегда могут сыскаться подле любого из нас?
Человек этот жил в маленьком рабочем поселке. На снабжение здесь никогда не жаловались, только в доставке молочных продуктов не соблюдалось должной регулярности. А в семье — дети, приходилось держать корову. И вот эта самая корова (в годах уже порядочных была животина), путешествуя в поисках травки повкусней в окрестностях поселка, сломала каким-то образом ногу. Да так, что и не приживить. Ну, бывалые люди совет дают — дескать, прирезать коровенку, мясо на базар (оно в цене как раз), а на выручку купить другую.
Совет практичный, ничего не скажешь, однако не по душе пришелся моему герою: жалко Пеструшку! Но делать же что-то надо, и тогда он ампутирует корове сломанную ногу, заживляет культю и мастерит... протез. И учит Пеструшку ходить на нем. И добивается своего: корова привыкает к деревяшке, ходит в поле, пасется и дает молоко.
В поселке над хозяином Пеструшки посмеивались, называли чудаком. Посмеивались за глаза, конечно. Мне и подумалось: вставь я этот эпизод в очерк — вдруг да отдельные читатели воспримут публикацию как своего рода сигнал к открытому вышучиванию? Не будет ли с моей стороны это равносильно предательству?..
8
В 1957 году под Новокузнецком, на так называемой Антоновской площадке, началось сооружение гигантского предприятия — Западно-Сибирского металлургического завода. На стройку двинулась молодежь. Со всей страны. Энтузиасты, романтики, горячие головы — задор и сила! С такими горы передвигать, только покажи им цель, нарисуй перспективу. Стратегическую линию, так сказать, определили, чтобы не в потемках шли, не одну свою растворомешалку видели, не в один свой верстак носы уткнули.
Необходимость подобного стратегического осмысления предстоящей грандиозной работы лучше других понимал начальник строительства Николай Трифонович Казарцев. Однажды он собрал съехавшуюся на Антоновскую площадку молодежь и провел трехчасовую беседу, во время которой рассказал и о значении металла в жизни страны, и о реальных возможностях существующих заводов, и о надеждах, возлагаемых на будущий Запсиб, и, само собой, об особенностях его возведения. Об особенностях, о масштабах, объемах, выразив все это в кубах, тоннах, квадратных метрах.
Мне довелось в ту пору побывать на стройке, я собрал материал для очерка, включая и лекцию Казарцева, как назвал для себя состоявшуюся беседу с молодежью. Содержание этого важного разговора постарался воспроизвести в очерке со всей возможной точностью, но, будучи напуганным с первых литераторских шагов профессиональными напутствиями мэтров о противопоказанности художественному произведению «сухой цифири», о том, что на читателя якобы нагоняет тоску уже самый вид чисел — любых чисел (почему, видимо, в иных произведениях даже годы изображаются не цифрами, а словами), — будучи напуганным этим устоявшимся предубеждением, я удалил из лекции Казарцева все кубы, тонны, метры, заменив их художественными, как мне казалось, образами.
Казарцев у меня изъяснялся в стиле начинающего газетчика:
«— Чтобы подготовить к пуску только первую домну — вы слышите? — одну лишь первую домну, наши каменщики должны пропустить через свои руки полтора экватора кирпича.