— Что значит — полтора экватора? — не поняли ребята.
— Это у меня подсчет такой: если весь кирпич, что ляжет в первую домну, вытянуть в один ряд, в цепочку, кирпичная цепочка полтора раза обернется вокруг Земли».
А когда пошла речь о намечаемых земляных работах, он сообщил, что при сооружении фундаментов под основные цеха будет перекопано столько земли, что ее хватило бы на десять пирамид Хеопса.
Общую же стратегию стройки выразил следующим образом:
«— В наши дни каждая большая стройка опирается на трех китов. Первый кит — жилье, второй — промышленная база, третий — подъездные пути. Только после того, как будут загарпунены все три кита, можно приступить к строительству самого завода».
Вскоре после опубликования своего опуса я вновь приехал на Антоновскую площадку. И, как обычно, раньше всего заглянул в редакцию многотиражки. Редактором тогда работал Гарий Немченко — ныне известный писатель. Он хитро улыбнулся и пригласил:
— Ты же с дороги, айда в столовую, подкрепим силы!
И почему-то повел в столовую мимо барака, в котором размещался в то время клуб строителей. И не помню уж, под каким предлогом затащил в клуб. И, как бы между прочим, задержался возле стенной газеты.
То был совсем свежий номер: трехметровое полотнище ватмана, казалось, еще истекало акварельными красками, на которые здешний художник не посчитал нужным скупиться. Мое внимание сразу привлекла галерея дружеских шаржей. И открывал галерею... Николай Трифонович Казарцев. Художник изобразил его на палубе китобойного судна, что бороздило океан вдоль линии экватора — пунктира, составленного из кирпичей; Казарцев стоял у гарпунной пушки, целясь в желтевшую среди зелени океанских волн египетскую пирамиду...
Встретились с Казарцевым. Увидев расстроенное мое лицо, он понимающе улыбнулся:
— Показали уже газету?
И принялся утешать:
— Суть моих речей верно в очерке отражена? Верно! Ну, а насчет формы...
Пожал беспомощно плечами, вздохнул. Я не знал, как расшифровать и этот жест и этот вздох, покорно ждал продолжения. Казарцев помолчал, вновь вздохнул и вдруг начал рассказывать, как в далеком двадцать девятом приехал на строительство Кузнецкого металлургического комбината. Поставили его тогда десятником. Поработал какое-то время — выдвинули на должность начальника стройучастка. А потом доверили руководство строительным трестом... Оттуда, из треста, и пришел на Запсиб.
— Конечно, теперь у меня и опыт не тот, и кругозор, и знания не те, а по душевному настрою так и остался десятником... Ты понимаешь, о чем говорю? Вот! А ты из меня в очерке поэта сделал, лирика-романтика...
Он наговаривал на себя, Николай Трифонович Казарцев. Будь у него душевный настрой десятника, не поднять бы такой стройки, не доверили бы ему Запсиба. Он наговаривал на себя, да, но, что касается «лирика-романтика», — тут попал в точку: не до поэтических образов было в круговороте дел и забот, никогда не стал бы он подсчитывать, какому количеству пирамид Хеопса равнозначны кубы земли, что предстоит вынуть из-под фундаментов строящегося завода. Высокопарную абсурдность такого домысла очеркиста поняли, конечно, и читатели, результатом чего и явился дружеский шарж в газете.
Подобный высокопарный абсурд — явление в очеркистике не столь уж редкое, и если для «постороннего» читателя это лишь повод улыбнуться, то героям таких произведений, увы, не до улыбок. И случись им хотя бы раз искупаться в этаких «лучах славы», потом всю жизнь будут за версту обходить очеркистов.
9
Во время поездки в один из новых научных центров познакомился с молодым ученым, который все последние годы изучает интереснейшее явление природы — полярные сияния. Изучает глубоко, всесторонне, «влез в проблему» по уши. Близок к тому, чтобы предложить собственное объяснение физических истоков сияний. И человек сам по себе оказался на редкость интересный, со сложной судьбой, с крутыми жизненными поворотами.
Встретились с ним в воскресный день. Разговорились. Да так, что не хватило дня — просидели у него дома до глубокой ночи. Он сначала вспоминал о первой своей экспедиции в Заполярье, потом стал рассказывать о последующих экспедициях, о людях, которые принимали участие в работе, и о себе, естественно, о своих поисках и находках... Наконец я распрощался, хозяин пошел проводить меня, незаметно дошагал со мной почти до самой гостиницы и все продолжал рассказывать. На него, как говорят в таких случаях, «нашло», он испытывал потребность выговориться. А мне, как вы понимаете, того лишь и надо было.