Словом, расстались довольные друг другом. А наутро, что называется, чуть свет, он прибежал ко мне в номер, очень обрадовался, что застал, и огорошил признанием:
— Не спал всю ночь: вдруг вздумаете писать обо мне!
При этих словах по лицу его прошла тень, и мне подумалось, что ему, видимо, доводилось попадать под облучение высокопарного абсурда.
— Нет, на себе такого не испытывал, — с удовлетворенным вздохом улыбнулся он в ответ на мою догадку, — был лишь свидетелем того, как одна наша сотрудница... Мы ей, скажу прямо, не завидовали. Но дело даже не в этом: увидеть нечто о себе в печати — штука, бесспорно, приятная, это ведь признание твоих заслуг, что-то близкое, я бы сказал, к ордену. В то же время это — и некий аванс, как бы публичный вексель, а по векселям положено платить. Хватит ли твоих духовных запасов для такой оплаты?.. И, наконец, главное — для меня лично, во всяком случае, главное, — что если окружающие воспримут публикацию о тебе, как своего рода твою саморекламу? Попробуй докажи потом, что не «верблюд»: не ты, мол, писателя оседлал, а писатель — тебя...
Нетрудно было догадаться: опасения его основаны на определенном опыте — наверное, приходилось наблюдать похожую реакцию в среде молодых ученых. Что же, и такую реакцию нельзя исключать, а предотвратить ее автору очерка можно лишь чувством меры, такта, деликатности, бережным обращением с личностью героя, умением поставить себя мысленно на его место. Как советовал некогда медикам великий Гиппократ: поступай с пациентом так, как поступил бы с ближайшими родственниками или с самим собой.
10
Лет ему, как я прикинул, чуть за тридцать. Худощавый, невысокий, некрепкого сложения, изредка глухо покашливает, стыдливо прикрывая рот узкой ладошкой. Близорук, носит очки. На голове — тонкий стальной обруч с махонькой пластмассовой коробочкой у виска. От коробочки вьется тонкий проводок, ныряет в нагрудный кармашек. В кармашке — слуховой аппарат.
Собеседник предложил ему сигарету, он отказался, пояснив:
— Не курю. Бросил. Как одно легкое вырезали, пришлось бросить.
— Туберкулез?
— Нет, другая причина...
«Другая причина», как удалось выяснить впоследствии, заключалась в следующем: несколько лет назад человек этот выступил в печати с разоблачением шайки браконьеров. Ему пригрозили расправой, но он не отступил. Его укараулили ночью на окраине села, оглушили, а потом избили так, что врачи с трудом спасли жизнь. Вот тогда-то и удалили отбитое легкое. И тогда же, напрочь лишившись слуха, он стал пожизненным обладателем стального обруча на голове с пластмассовой коробочкой и проводком, ныряющим в нагрудный кармашек.
Выписавшись из больницы, вновь взялся за перо. И довел дело против браконьеров до конца. А потом окончил институт, поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию, стал крупным специалистом по экономике сельскохозяйственного производства. И по-прежнему продолжает выступать со страстными публицистическими статьями в газетах, в журналах.
Не знаю, как кому, а мне лично представляется несомненным: если браться о таком человеке писать, то произведение должно быть документальным. Подобные своеобычные судьбы несут в себе настолько богатый заряд воздействия на читательское восприятие, что их просто нельзя перемести в рассказ или повесть. Вымысел, каким бы высокохудожественным он ни был, «испортит» тему, лишит материал самого главного — стопроцентной достоверности.
...Ты пишешь книгу, и книга эта — документальная. Ты пишешь и постоянно помнишь: твои герои — люди, взятые из жизни, взятые вместе с их подлинными именами, с их адресами, с их родными и знакомыми... Ты пишешь и знаешь: твоим героям может навредить даже самая махонькая неточность, невнимательность с твоей стороны, могут навредить в одинаковой мере и недосказ и пережим, чрезмерная перчинка и неумеренное подслащивание, избыточная откровенность и не к месту высвеченный факт... Ты пишешь, а внутренний редактор сидит возле кнопки какого-то нашептывающего устройства и время от времени включает запись:
— Жизнь — не киносъемка, в ней дублей нет. Здесь сразу все без прикидки, без черновика — набело!
Конечно, на очерки, которые с достаточно полным основанием можно было считать именно очерками, причисляя их к жанру художественной прозы, я стал замахиваться много позже, а в те дни, когда проходил испытательный стаж в «Железнодорожнике Кузбасса», довольствовался махонькими заметочками, теми самыми чичирками. При этом каждую из них вырезал из газетной полосы и с бережью подклеивал в специально заведенный альбом.