Сьюзен терпеть не могла однозначности: когда только черные или только белые краски. Она считала, что если у вас в фильме совсем уж законченный негодяй, то, значит, вам не все удалось. Так или иначе, если «Конец игры» был ее дебютом, то следующий фильм — «Постыдные желания» — должен был стать сенсацией. И Сьюзен принялась писать сообщения для прессы о нас и о Каннском фестивале, которые затем отсылала в Штаты.
Наверное, самым счастливым для меня временем на Сент-Эспри стали те несколько последних дней. Если, конечно, не говорить о том периоде, когда я участвовала в съемках. Но по какой-то причине эти последние дни очень живо отпечатались в моей памяти, некоторые вещи приобрели новый ракурс, тем более что я уже успела хорошо узнать Сьюзен и Сэнди.
Что касается мамы, Триш и Джилл, то у них по-прежнему на террасе проходил нескончаемый пивной фестиваль для девочек из сестринства, а Сьюзен в это время сидела в своей комнате и писала на ноутбуке бесконечные пресс-релизы, которые затем распечатывала, вкладывала в конверты и заклеивала.
Я толком не помню, чем тогда сама занималась. Может быть, расчесывала перед зеркалом волосы, стараясь войти в образ белой рабыни и пытаясь придать своему облику чувственность, которой добивалась от меня Сьюзен. Нет, не помню. Но я хорошо помню, что наслаждалась той энергией радости жизни, которой была пропитана атмосфера нашего дома; тем, что здесь наконец-то появились островки света и тепла, между которыми я свободно курсировала. Но главным для меня все же была перспектива поездки в Канны, а затем, быть может, — в Бразилию, где я уже буду сама по себе, вместе с Сэнди и Сьюзен. Господи, я просто спала и видела, как поеду в Бразилию.
Ну а теперь, Джереми, разреши мне сообщить тебе, что я так и не попала в Бразилию.
Ладно. Итак, мама собиралась привлечь к нам внимание всех репортеров, освещавших Каннский фестиваль. Но когда мама направо и налево раздавала нам обещания, то была здорово под градусом. А за две недели до нашего отъезда события стали принимать несколько иной оборот, и до мамы начало доходить, что она тоже едет в Канны.
Сначала Галло, ее старый любовник и почитатель ее таланта, прислал ей телеграмму, затем ее европейский агент написал ей письмо, потом Блэр Саквелл — рекламная кампания его фирмы «Миднайт минк» с участием моей мамы в свое время имела шумный успех — прислал ей, как всегда, белые розы и записку: «До встречи в Каннах!» (К слову сказать, Блэр знает, что белые розы обычно присылают по случаю похорон, но не придает этому никакого значения; белые цветы — его фирменный знак, тем более такие красивые.) Ну а дальше покатилось как снежный ком. Маме позвонили из нескольких парижских журналов, чтобы удостовериться в правдивости информации о ее приезде, и наконец стали названивать организаторы фестиваля, чтобы узнать, правда ли, что Бонни решила выйти из укрытия. Правда ли, что она решила появиться на публике? И все указывало на то, что на фестивале хотят особо отметить мамины заслуги, показав ее старый фильм периода Новой волны.
И только тогда до мамы наконец дошло, что ей уже не отвертеться от поездки в Канны.
Я хочу сказать, что если в первую минуту мама еще, как всегда, клевала носом и потихоньку надиралась, то в следующую мы уже дружно кинулись выливать выпивку в раковину. Маме тут же начали колоть витамины, а еще для нее срочно вызвали массажистку. Мама села на протеиновую диету и плавала по три раза в день.
Затем нужно было найти парикмахера, который должен был ждать ее в «Карлтоне». Ну, раньше ее всегда причесывал мой отец — такая уж у него профессия, причем он всемирно известный парикмахер, которого все знают как Джи-Джи, — но они вдрызг разругались за два года до моего отъезда на Сент-Эспри, за что я себя ужасно ругаю. Это длинная история, но суть в том, что теперь у мамы нет своего парикмахера, а ведь актрисе ее уровня без него никак. Я тебе позже обо всем расскажу, но сейчас положение оказалось безвыходным. А еще маме срочно нужно было купить новые наряды.
Когда мы в конце концов приехали в Париж и остановились в гостинице, мама меня от себя ни на секунду не отпускала. Ей было мало иметь под рукой Триш и Джилл. Она практически ничего не ела, и у нее, похоже, слегка поехала крыша. Она будила меня в три утра и заставляла сидеть у ее постели, чтобы у нее не было возможности позвонить в службу обслуживания номеров и заказать выпивку. Она непрерывно говорила о смерти своей матери, о том, как осиротела в семь лет и весь мир словно погас для нее. Я безуспешно пыталась сменить тему, уговаривала ее, даже читала ей вслух. А между тем нам так и не удалось найти приличного парикмахера, да и одежду уже поздно было шить на заказ.