Ложь, всегда одна сплошная ложь. Но о чем думала я сама? Обрывки, отдельные фрагменты, которые я никогда не пыталась состыковать. И вот сейчас, рассказав эту печальную историю своему дорогому папочке, я наконец поняла, что обрываю последние нити, связывающие меня с мамой.
Когда я пишу данные строки, то уже во второй раз пытаюсь представить правдивый и непредвзятый взгляд на имевшие место события, и мне отнюдь не легче оттого, что я сейчас одна в пустой комнате за тысячи миль от тебя.
Как бы то ни было, Джи-Джи не стал мучить меня вопросами. Он просто сидел и слушал, а когда я закончила, сказал:
— Ненавижу твоего Марти. Всеми фибрами души ненавижу.
— Нет, папочка, ты не понимаешь, — произнесла я, умоляя его поверить мне, что Марти действительно меня любил и сам не ожидал подобного поворота событий.
— Когда я увидел его, то принял за арабского бандита, — заметил Джи-Джи. — Решил, что он хочет угнать ту яхту в Каннах. Ненавижу его. Хотя ладно, ты ведь говоришь, что он любит тебя. Я вполне могу поверить, что тип вроде него вполне способен тебя полюбить. Но не потому, что он такой, а потому, что тебя невозможно не любить.
— Вот в том-то и дело, папочка. Я не могу осуществить свою угрозу. Я ни слова не скажу полиции о Марти. И похоже, мама это знает. Так что мне остается только залечь на дно.
— Может быть, она знает, а может быть, и нет. И даже если она поймет, что ты блефуешь, у тебя еще есть парочка козырей в рукаве. Твоя история — настоящая бомба. И она в курсе. Она всегда в курсе того, что на самом деле происходит.
Его слова несколько озадачили меня. Тоже мне бомба! И я жутко боялась ответных действий со стороны мамы. Возможно, она и не сможет развалить папин бизнес, но как насчет права опекунства? Здесь, в Нью-Йорке, я так же, как и в Калифорнии, считалась несовершеннолетней. А вдруг она обвинит папу в укрывании сбежавшего из дома ребенка или в чем-то подобном?
Олли вернулся домой уже ближе к полуночи. Он явно хотел полностью отключиться от театра, а потому был в джинсах и пуловере. Папа приготовил ужин, и мы ели, сидя на подушках, за круглым столиком перед камином. А потом Джи-Джи настоял на том, чтобы мы все рассказали Олли.
— Я не в силах больше об этом говорить, — ответила я.
Но Джи-Джи объяснил, что они с Олли вместе уже пять лет, что он любит Олли и Олли ни за что не проговорится.
Олли действительно такой же милый и добрый, как и папа. Хотя внешне совсем другой. Он очень высокий и жилистый. Когда-то он был танцовщиком, но сейчас, на восьмом десятке, он уже, естественно, не может танцевать. Однако Олли, со своей гривой седых волос, до сих пор выглядит весьма элегантно. Его лицо, которого не касалась рука пластического хирурга, кажется очень мудрым и понимающим. По крайней мере, мне. Ладно, наконец сдалась я. Пусть Олли тоже знает.
И папа начал рассказывать. Он старался говорить моими словами. Правда, начал он не с того, с чего начала я в своем письменном отчете, а с приезда Сьюзен на Сент-Эспри и нашей поездки в Канны.
— Вот это история! — обратился папа к Олли, который сидел, сдвинув очки на макушку, и ласково смотрел на меня.
Олли долго молчал, а потом произнес своим хорошо поставленным голосом:
— Итак, они покончили с твоим фильмом, они покончили с твоей карьерой, они покончили с твоим любовным романом.
Я не стала ему отвечать. Как я уже объясняла, мне настолько претило обсуждать маму, что я сейчас чувствовала себя нравственно опустошенной. Жалость Олли смущала меня. Не думаю, что я и дальше смогу делиться с кем-либо своими переживаниями. Я не верю разговорам в пользу бедных. От этого мне становится только хуже.
— А потом они захотели покончить с тобой, — продолжил Олли. — Швейцарская школа — это дверь туда, откуда не возвращаются. Но ты не позволила вычеркнуть себя из сценария.
— Да, полагаю, что так, — выдавила из себя я.
— Похоже, мать внезапно обнаружила в твоем лице конкурентку, и перенести это оказалось выше ее сил.
— Можешь повторить еще раз, — перебил Олли Джи-Джи. — Мать не выносит конкуренции.
— Но, мистер Бун, она ведь заранее ничего не планировала, — слабо сопротивлялась я. — Действительно не планировала. Она любит Марти, и это единственное, что она понимает.