Но что прошло, то прошло. Мне уже не суждено ни дотронуться до нее, ни прижаться к ее груди. Возможно, я никогда больше не услышу ее голоса. И годы, проведенные в Европе и на Сент-Эспри, канули в Лету.
Но у меня оставался ты, Джереми. И я любила тебя всем сердцем. Я любила тебя так, как ты и представить себе не можешь. Я молила Господа, чтобы ты больше ни о чем меня не спрашивал, поскольку в противном случае я могу не выдержать и все рассказать, а мне не хотелось этого делать, чтобы не возненавидеть тебя за то, что ты заставил меня открыть душу.
Джереми, пожалуйста, отзовись! Я только об одном и молюсь. Поскольку, по правде говоря, я уже давным-давно потеряла маму. Но ты и я — мы останемся навсегда! У нас с тобой вечная любовь. Та, что бывает только раз в жизни. И картины твои будут жить вечно. И никто не сможет их погубить, как погубили фильм Сьюзен. Они твои, и в один прекрасный день ты, быть может, наберешься смелости сделать их достоянием публики.
Ну, теперь ты знаешь все, Джереми. Вот мы и подходим к концу нашей истории. Кончается и моя тетрадь, где каждая страница исписана с двух сторон. Я устала, и у меня тяжело на душе, как бывает всегда, когда выплескиваешь наружу секреты, хранившиеся много лет.
Но ты получил что хотел, и теперь мое прошлое — уже не тайна за семью печатями, а потому, надеюсь, ты теперь сможешь сам принять решение, чего так и не позволил мне сделать.
Так каким же будет твой приговор? Предала ли я Сьюзен, когда легла в постель с Марти в тот самый день, когда он зарубил ее картину? И стоило ли мне так жаждать его любви? А как ты расцениваешь поведение моей мамы в те критические дни в Лос-Анджелесе? Всю свою жизнь я заботилась о ней, но любовь к Марти настолько ослепила меня, что я спокойно позволила ей изнурять себя голодом, подсесть на таблетки, пластическую хирургию и многое другое, что превратило ее жизнь в ад. Может быть, мне следовало вырвать маму из нездорового окружения и отвести куда-нибудь в тихое место, чтобы дать ей прийти в себя? И была ли я виновата в том, что предала ее, что заигралась вместе с ней в психологические игры и не смогла вовремя остановиться ради нашего общего блага?
В ту роковую ночь, прежде чем ударить меня, ты обозвал меня врушей. И ты был абсолютно прав. Я действительно вруша. Но теперь, как ты и сам, наверное, понимаешь, сколько себя помню, я всегда врала. Врать, хранить секреты, защищать — все это было неотъемлемыми составляющими моей жизни с мамой.
А как насчет моего папы? Имела ли я право подставлять его и вбивать клин между ним и Олли Буном? Папа потерял Олли, хотя они прожили вместе целых пять лет. Папа любил Олли. И Олли любил папу.
Так вот, ты должен решить для себя, приношу ли я одни несчастья всем взрослым, с которыми сталкивала меня судьба, начиная, например, со Сьюзен, имевшей неосторожность высадиться на Сент-Эспри. Или, быть может, я всегда оказывалась их жертвой?
Возможно, когда зарубили «Конец игры», мой гнев был вполне оправдан. Я действительно любила Марти и не собираюсь этого отрицать. И какое право я имела рассчитывать на то, что мама и дядя Дэрил всерьез озаботятся моим будущим? Ведь как бы то ни было, я же всего-навсего мамина дочь! Но когда они от меня отказались, имела ли я право убегать и гордо бросать им в лицо, что не позволю запереть себя в школе в Швейцарии и впредь собираюсь идти своим путем?
Господи, если бы у меня были ответы на все вопросы, я давным-давно открыла бы тебе свою душу. Но ответов у меня нет. И никогда не было. Вот потому-то я так больно ранила тебя своей дурацкой затеей с шантажом. И один только Бог знает, как горько сожалею о своем поступке.
Все началось задолго до того, как ты стал потихоньку понимать, что происходит. Я знала, что моя затея плохо кончится, уже тогда, когда звонила Джи-Джи из Нового Орлеана. Но не смогла заставить себя объясниться с ним и рассказать, что натворила. Мне было слишком стыдно.
Но с другой стороны, мы ведь были так счастливы вместе! Те последние недели в Новом Орлеане были самыми лучшими! А потому мне казалось, что игра стоила свеч. Мне казалось, что ты сумел преодолеть душевный разлад и выиграть битву с самим собой. И тогда я сказала себе, что мой план спас нас обоих.
Да уж, ничего не скажешь, веселенькая история! Настоящая бомба, как выразились Джи-Джи и Олли Бун. Но я уже говорила, что это не моя история. Авторские права принадлежат взрослым. И теперь ты один из них. И никакой суд мне не поможет. Когда-то побег был единственным выходом для меня. Побег и теперь остается для меня единственным выходом.
И ты должен меня понять. И ты должен меня простить. Ведь и у тебя была своя история, которую ты так долго хранил в тайне, поскольку история та принадлежала не только тебе.